завтра. Послышались дружные одобрения. Через пять минут

театр очистился от публики».

До 13 января Алексаидринский театр не давал спектаклей.

Но это не было ни забастовкой, ни знаком траура. Дирекция по¬

просту «боялась новых выходок со стороны зрителей». И имела

на то веские основания.

«У нас творится прямо неописуемое. Четыре дня театры и

увеселения закрыты, газеты и афиши не выходят, электричество

не горит, по улицам ход^ят и ездят вооруженные патрули... Фаб¬

ричные и рабочие забастовали и бунтуют. Чем и когда это кон¬

чится — не знаем». Это — из письма Варламова к Александре

Ивановне Шуберт (13 января 1905 г.).

Письмо кажется тревожным, но события вокруг не очень-то

глубоко задевают этого прекраснодушного человека. Вслед за

приведенными строчками сразу идут такие:

«Живу я по-прежнему широко и шумно. За прошлый год

наработал 15 тысяч, все прогулял, еще 4 тысячи долгу накачал.

Вот какой я прохвост! Впрочем, живу уже на стороне маститых

и считаюсь старостой труппы, от мужчин старше меня по службе

нет. Давно ношу звание заслуженного артиста и имею ордена

Станислава, Анны и др. Брюхо толстое, голова плешивая, манеры

степенные, — чем не персона?!»

Да, персона, то есть важная особа, личность, но не гражданин

и тем более не актер-гражданин, который в те времена стано¬

вился заметной фигурой не только в театре — в общественной

жизни.

Да и сами театры в те времена стали местом открытого

общественного, гражданского цротеста. Звучал он во всеуслы¬

шание со сцены, вспыхивал и в зрительном зале. Тревожное чув¬

ство, бунтующая мысль революционно настроенной интеллиген¬

ции, студенческой молодежи находили свой отзвук, например,

в Драматическом театре В. Ф. Комиссаржевской. Трепетное искус¬

ство великой русской актрисы было в ту пору воодушевлено страст¬

ными поисками светлых начал, правды и справедливости, дышало

гневом против оскорбления человеческого достоинства, против

давно изживших себя и насквозь лживых общественных устоев,

требовало решительных изменений в окаменевшем российском

строе жизни.

Так, первое представление пьесы М. Горького «Дачники»

10 ноября 1904 года осталось в истории русского театрального

искусства показательным примером острого столкновения про¬

тивоборствующих общественных сил. Участник этого спектакля

артист В. Р. Гардин рассказывает (в книге «Воспоминания»,

т. И):

«Каждый неодобрительный возглас снизу покрывался взры¬

вом аплодисментов балкона.

Обличенные в пьесе Горького «дачники», не знающие, «где

бы спрятаться от жизни», чувствовали себя оскорбленными и то

и дело шумели... Шиканье, свистки, аплодисменты!

Возмущенная Комиссаржевская (в роли Варвары Михайловны

Басовой) начинает греметь:

— И мне кажется, что скоро, завтра, придут какие-то другие,

сильные, смелые люди и сметут нас с земли, как сор!

Возмущенные крики партера громче голоса Комиссаржевской.

Но теперь уже ясно, что балкон одолеет. В аплодисментах тонут

возгласы «дачников» партера... Кто это их «сметет, как сор»?

Революция? Возгласы возмущения, свистки...

Так третий акт кончился в атмосфере скандала.

А к началу четвертого театральный зал превратился в ми¬

тингующую площадь.

Стихи студента Власа о «тусклых и нудных человечках» опять

разъярили партер. Мы с большим волнением ждали, что будет

в конце спектакля...

И вот занавес закрылся под многоголосые молодые крики:

— Горького!

— Комиссаржевскую!

— Автора! Автора!

Из-за кулис появился Горький: бледный, злой, но удиви¬

тельно сосредоточенный и спокойный.

Он взял за руку Комиссаржевскую:

— Пойдемте!

И с ней вышел на сцену.

Дали занавес.

Оглушительную овацию стали прорезать столь же оглушитель¬

ные свистки.

Горький спокойно сложил руки на груди и стал с презритель¬

ной улыбкой оглядывать «свистунов».