вому: «Отжившее время!» Было, мол, дело в пору, давно отошед¬

шую в прошлое.

В первых газетных отзывах на спектакль благонамеренные

театральные критики с казенным аршином и клейменными ве¬

сами так и писали: «Автор в данном случае употребил всю силу

своего таланта на борьбу с призраками зол минувших» (Е. Львов

в «Московских ведомостях»); «при теперешних судебных уста¬

новлениях подобного рода «дела» немыслимы» (В. Буренин в

«Новом времени»).

Знакомый напев: пореформенная Россия — рай небесный!

А зрители-то отчетливо понимали, что пьеса метит в день

сегодняшний, в эту пореформенную... И что не отжито время

дикого судебного произвола и чиновничьего вымогательства, хоть

трижды назови «Дело», живое и вопиющее, «Отжившим време¬

нем». Каждый раз гремел зрительный зал рукоплесканиями, от¬

зываясь на слова Муромского:

— Разбой!.. Здесь грабят... Я вслух говорю — грабят!.. Тут

все одна шайка...

Поистине «правда пошла горлом вместе с кровью и дыханием».

Не остыл Сухово-Кобылин к драме, написанной в 1861 году,

и через двадцать лет. И когда в 1881-м наконец было получено

разрешение на ее постановку, взялся за дело горячо. Находя, что

нет в труппе Малого театра актера на роль Тарелкина, настоял

на приглашении В. Н, Андреева-Бурлака из провинции. Ходил

на репетиции в театр, как на службу, подолгу толковал с актерами,

читал за них роли. И, говорят, читал как нельзя лучше.

Спектакль прошел очень хорошо. Был безупречно верен

И. В. Самарин в роли Муромского, некогда «изваянной резцом

покойного М. С. Щепкина» (в «Свадьбе Кречинского»). Писавшие

о спектакле (среди них и В. И. Немирович-Данченко) менее всего

были удовлетворены О. А. Правдиным в роли Варравина: испол¬

нение его «являлось не в форме живого создания лица, а в услов¬

ной форме, напоминающей об актере и роли, которую он играет».

И когда через три месяца после первого представления драмы

в Малом театре начались переговоры с Александринским о ее

постановке, Сухово-Кобылин сразу наметил несколько неожидан¬

ное распределение ролей:

«Муромский — Давыдов

Варравин — Варламов».

Варравин — Варламов? Но Варламовым уже была сделана роль

Муромского. И сделана отлично! Он как бы сросся с этим обра¬

зом. А Варравин?..

Варламов, который снискал славу комика, назначается на роль

свирепого и искусного мастера «капканной взятки» («она берется

до истощения, догола!»), изощренного лихоимства, — олицетворе¬

ние чиновного величия и нравственной низости, человека без со¬

вести, стыда и жалости! И откровенного, оголтело убежденного

в праве и силе «вершить несказанное»:

— Ведь я тихой смертью изведу, знаете!

— Ведь я из бренного-то тела таким инструментом душу вы¬

ну, что и не скрипнет... Понимаете?

Угадать в Варламове, в этом благодушном толстяке, смешном

увальне, способность раскрыть разбойную силу зла! Нельзя не

удивиться и не восхититься прозорливым решением автора.

Не сделай этого Сухово Кобьтлин, осталась бы в темной неизвест¬

ности еще одна блистательная сторона щедрого варламовского

дарования.

Что и говорить, — счастливая пришла Сухово-Кобылину мысль

поручить Варламову роль Варравина! Счастливая для самого ав¬

тора, актера, спектакля, зрителей, для истории русского театраль¬

ного искусства.

Максим Кузьмич Варравин.

Выходил на сцену грузный, громоздкий, в туго пригнанном

иссиня-черном суконном департаментском мундире. И мундир

этот — без единой складки и морщинки — сама кожа Варравина,

оболочка его души. На груди сияет орден — «за тридцатилетнюю

беспорочную службу»! Стоячий воротник подпирает маленькую

на обширном туловище голову.

Черные волосы, чуть побитые сединой, торчат что иглы у ежа.

Кустистые брови тяжелым карнизом нависают над острыми

буравками глаз. Губы —- не варламовские, а тонкие, узкие, при¬

жаты как защелкнутый кошелек.