И руки тоже не варламовские, не мягкие и теплые, а жесткие,

заскорузлые, волосатые. Варламов их гримировал для роли Вар-

равина, наклеивал черную шерсть на тыльную сторону ладоней

и пальцев.

Величественное спокойствие, превосходительная уверенность

в себе, самообладание — дьявольское. Воплощение чиновной касты,

совершенного знания Закона и всех возможностей изловчиться

и обойти его. Или повернуть на свою пользу, запутав и просите¬

лей и подчиненных, и начальствующих. Единственное вероиспо¬

ведание — корысть! Только ради корысти, оказывается, в этой

бездушной машине, именуемой Варравиным, присутствует чело¬

век. И может кисло улыбаться, прикинуться обиженным, добро¬

детельно возмущенным. Только ргз-за корысти!

Так, Муромского, при первом его посещении, варламовский

Варравин выслушивал с сочувственной улыбкой. Да, ни Муром¬

ский, ни его дочь, может быть, ни в чем и не виноваты. Слушал

рассказ Муромского, доверительно и мягко повторяя одно и то

же слово:

— Верю...

И каждый раз со вздохом. Коротко и внушительно:

— Верю.;.

Он, Варравин, как человек и дружески настроенный к Муром¬

скому собеседник, кроток и покладист. Но есть Закон. И Закон

неумолим. И, говоря именем Закона, произносил длинную-длинную

фразу без выражения, холодно, как бы без знаков препинания,

на одном дыхании:

— ...положение дела вашего по фактам следствия остается

запутанным и могу сказать обоюдоострым с одной стороны оно

является совершенно естественным и натуральным а с другой

совершенно неестественным и ненатуральным можно ли чтобы

ваша дочка такую драгоценную вещь отдала чужому ей лицу без

расписки и удостоверения ибо есть дамы и я таковых знаю ко¬

торые и мужьям своим того не доверяют во-первых по какой

таинственной причине дочь ваша повторительно и собственно¬

ручно...

Давыдов, игравший Муромского, пытался вставить в эту одно¬

тонную машинную речь какие-то нужные ему слова. Но они

тонули, пропадали. А Варламов продолжал, продолжал не пере¬

водя дыхания и тем доказывая, как непреклонен и самостийно

разумен, рассудителен Закон. И, конечно, его блюститель.

Всегда обильная живыми интонациями, выразительная речь

Варламова, ставшая теперь тусклой, ровной, бесцветной и нече¬

ловеческой, производила ошеломляющее впечатление. Кажется,

останавливалось само время, — никто не смел ни шевельнуться,

ни дышать, пока Варламов не прервет это бесконечное течение

слов, полное какой-то колдовской силы сковывать всех и вся.

И когда кончал Варламов говорить от имени безучастного Закона

и строго глядел на подавленного Муромского, зрители не знали,

как им быть: аплодировать актеру, который так хорошо провел

сцену, или сейчас это неуместно, не пристало? Может, лучше от¬

дышаться, прийти в себя?..

Варламов в простоте своей никогда не скрывал, что любит

громкие рукоплескания зрительного зала, что прямо блаженствует,

слыша их. Но бывал вполне доволен, если в этом случае замирал

зал в молчании. Значит, проняло...

И после долгого испытующего взгляда начинал толковать

Муромскому, как по-разному можно расценивать его дело. И те¬

перь слова, произнесенные в ряду с другими безо всякого вы¬

ражения, повторял, любовно смакуя их многозначительный

смысл:

— О-бо-ю-у-до-ост-рость*..

И жесткими, волосатыми руками, то одной, то другой, —

показывал, как обоюдоостро режет меч правосудия.

И что дело неясное и имеет «качательность»:

— Ка-ча-а-тель-ность...

Руками же показывал, какова «качательность» на весах пра-

восудия.

Эти два слова становились страшными призраками, которые

витают над судьбою Муромских — отца и дочери.

— О-бо-ю-у-до-ост-рость и ка-ча-а-тель-ность вашего дела, по

которой оно, если поведете туда, то и все оно пойдет туда...

а если поведёте сюда, то и все... пойдет сюда.

И было ясно, что туда — позор, сюда — покой; осуждение,