— Опасливо живете, — заметил Яков Петрович, когда Ульяна, впустив его, опять закинула крючок.

— Время лихое, — сказала Ульяна, пристально разглядывая Чеснокова. — С добром навряд ли кто придет.

— А я вот с добром пришел, — с хитрым прищуром уставившись на Дарью, проговорил Яков Петрович. — Выкуп, Дарья, с тебя причитается за хорошее известие.

— Господи! Неужто... Неужто в Серебровск поедем?

— Есть приказ возвертаться, — сказал Яков Петрович.

Раздеваться он не стал, только шапку снял и, зажав ее в руке, сел на ближний к двери табурет.

— Дождались... — выдохнула Дарья, и глаза у нее заволокло слезами.

— Ох, бабья душа, — усмехнулся Яков Петрович. — Всякую перемену слезами окропите.

— Да как же... — смахивая пальцами слезы и улыбаясь, сказала Дарья. — Ведь город-то свой, сердцем накрепко к нему прикипела. И завод сами ставили. И сколько пережито всего...

Смешанные чувства радости, благодарности, нетерпения обуревали Дарью. Впору было кинуться на шею Якову Петровичу да расцеловать его за то, что принес такую новость. Могли бы ведь и без нее уехать, она теперь на другом заводе, а он гляди-ка — пришел...

— Снимайте, Яков Петрович, пальто, чайку выпьем, сейчас вскипячу, — засуетилась Дарья.

Она разгребла угли в плите, подкинула лучинок. Яков Петрович не стал куражиться, стянул пальто.

— Ребятишки-то что — спят?

— Спят, — сказала Дарья. — Пораньше укладываю. Ужин не больно плотный, покормлю да скорей спать велю, пока опять есть не захотели. Во сне голода не учуют.

Расщедрившись от счастливого настроения, Дарья не ограничилась чаем: быстренько сварила картошек в мундире, груздей принесла целую тарелку (на что беречь-то? Скоро — домой!), хлеб, отложенный на завтрак, раскромсала на малые ломтики.

— Кабы водочки, так и вовсе пир бы состоялся. Да нету водочки-то...

— Почто — нету? — подмигнул Яков Петрович. — Поискать надо...

И, с таинственным видом сунув руку в карман висевшего у дверей пальто, вынул бутылку.

— Гляди-ка: прямо скатерть-самобранка, — рассмеялась Дарья. И, чуть подумав, решительно сказала: — Пойду ребятишек разбужу — пускай поедят с нами. А ты, Ульяна, Вадима позови.

— Да он уж, поди, спать лег.

— Лег, так встанет. Праздники-то редки теперь...

И затеялся пир. Яков Петрович от хмельного размяк, глядел на Дарью ласковыми глазками, говорил ей слова, какие при ребятах да при чужих людях вроде бы и не к месту.

— Хорошая ты баба, Дарья. Думаю я об тебе. Знаю: нельзя думать. У тебя мужик воюет. И сам женатый. А мысли по указке не повернешь.

— Вы ешьте, Яков Петрович...

— Я ем.

А сам жевал нехотя и все глядел на Дарью липкими глазами, и ее, захмелевшую с отвычки, натосковавшуюся без мужской ласки и добрых слов, грел этот взгляд и веселил.

Ребятишки, промигавшись спросонья, бойко навалились на картошку с груздями, ели без хлеба, а тонкие пластики хлеба приберегали на десерт, к чаю. Ульяна с одной вилки ела сама и кормила Вадима, уже привычно, почти не глядя, протягивала ему кусочек картошки, и он ловко снимал его с вилки полными яркими губами.

— Человека убить трудно, — медленно говорил Вадим. Лицо его покраснело, волосы сбились на лоб. Ульяна заметила, рукой поправила ему волосы, но Вадим досадливо отстранился и тряхнул головой, чтоб опять пала на лоб спутавшаяся прядка. — Враг, а все равно трудно. Из автомата — проще, далеко он, не видишь, как умирает. А один раз так пришлось мне... Часового приказали снять. Тихо подползти и снять. Так это называется по-военному: снять. А мне его убить надо.

— Война — вся из убийства, — вставил Яков Петрович.

— Подполз я сзади... Ночь, темень, тихо подполз. Обхватил рукой, рот зажал ему и — ножом в шею. Выпустил, а он хрипит. Еще хрипит! Не помер сразу...

— Надо было в сердце, — сказал Митя.

— Молчи ты! — прикрикнула Дарья на сына. — Не лезь во взрослые разговоры.

— Фашизм — зверь кровавый, дикий, а дикого зверя только смерть угомонит, — сказал Яков Петрович.

— Но понимаю я, — заговорила Дарья... — Не понимаю, как немцы бешеного этого Гитлера к власти допустили, зачем умирать пошли по его указке...

— Они не умирать пошли, — перебил Вадим. — Они богатеть пошли. Земля им наша занадобилась. Хлеб наш. Рабов здесь найти хотели. Сволочи! — распаляясь, кричал Вадим. — Рано я отвоевался, а то бы еще убивал их. Ножом. Из автомата. Зубами бы перегрызал им горло... Россию покорить захотели, мать вашу...

— При ребятах-то! — одернула Вадима Ульяна.

— Пусть слушают. Пусть знают. Не бывать России под чужой властью! Если придется воевать, Митя, помни: не давай пощады врагу. Не жалей. Пусть хрипит — не жалей. Убей свою жалость! Руки отдай за Россию. Голову отдай. А землю и свободу не отдавай. Слышь, Митька?