Не крикнула. Сковала ее тишина. И страшно вдруг сделалось. Сама не понимала — чего страшно. То ли померещилось, что враг где-то тут затаился, вот вырвется из-за угла на танке с черным крестом или из-за облака вынырнет кровожадным ястребом и сомнет, расклюет, уничтожит в прах. То ли труда предстоящего убоялась. По лопаточке тонны земли перекидала. По кирпичику тонны кирпичей перетаскала. В мороз руки дыханием грела. В жару пот ладонью с лица смахивала. В ненастье под дождем работала, как под крышей. В снежной замети железо с платформы сгружала... Что же теперь, сначала все?

Видела — некуда деться. Придется сначала.

Силы — не те. Заводу немало отдала. Троих детей выносила. Сколько слез по Варюшке выплакала. Сколько ночей в тревоге за Василия без сна провела. А слезы да тревоги — они хуже работы человека сушат и старят.

Не сдюжу я — сызнова завод на плечах своих подымать.

Сама думала: не сдюжу. А сама знала: надо. Может, еще и тяжелее придется, чем в первый раз. Тогда — с мужиками вместе, теперь мужики на фронте, одним бабам достанется... Некому, кроме нас. Надо браться...

За год до войны в центре города поднялось двухэтажное каменное здание райкома партии. Но при отступлении немцы его взорвали. Временно райком размещался в бывшей гостинице.

Дарья хотела было отправиться к Доре домой, да Алена отсоветовала. «Домой, — сказала она, — в гости сходишь, а по делу — лучше на службу». И теперь, поднимаясь по чисто вымытой лестнице с облезлой краской, Дарья сильно волновалась, ожидая встречи с бывшим своим бригадиром и подругой, которая неизвестно как к ней отнесется на новом посту.

В узком коридорчике Дарья скоро наткнулась взглядом на дверь с надписью: «Инструктор Угрюмова Д. М.» и постояла перед нею. Д. М... Дора Максимовна. Что ж, свеличать ее, что ли? В цехе Дора перед войной стала мастером, многие ее величали... «Да что я мудрую-то, — вдруг рассердилась на себя Дарья. — Какой была, Дора, простой да душевной, такой и осталась». И, не постучав, она решительно отворила дверь.

В маленькой комнатке стояли два письменных стола. За одним никого не было, за другим сидела женщина в мужском пиджаке и с сединой в коротких волосах. Дарья сперва заметила этот мужской пиджак и седину и лишь мгновение спустя узнала Дору.

— Можно войти?

Дарья произнесла эти слова, чтобы обратить на себя внимание, на самом деле она уже вошла и дверь притворила за собой. Улыбаясь, она ждала, что Дора выскочит из-за стола и кинется к ней с веселым лицом. Но Дора только слегка повернула голову, и ни удивления, ни радости не уловила Дарья на ее заметно постаревшем лице.

— Входи, Даша.

Входи, Даша! Будто не полтора года, а час какой-нибудь не виделись. Да что же это такое? Неужто старая дружба, как гнилая нитка, порвалась?

Дарье захотелось тотчас покинуть кабинет. Но вспомнила, что по делу пришла. Домой ехала, а бездомной оказалась. Надо смириться да помощи просить.

Она прошла и села у стола напротив Угрюмовой. Теперь лицо Доры было близко, и Дарья увидала в глазах ее тяжкую печаль. Горе ли какое, война ли сломила бедовую бригадиршу?

— Приехала? — спросила Дора.

— Вчера приехала.

— А я сейчас у секретаря была, — негромким и словно бы каким-то безразличным голосом продолжала Дора. — И он мне сказал... — Дора сглотнула комок, мешавший говорить, через силу докончила: — Дубравин погиб.

У Дарьи потемнело в глазах.

— Что ты? Иван Иванович... погиб?

— Сегодня получили извещение.

Дора поникла головой, до срока поседевшие волосы пали ей на лоб. Так вот она отчего такая... Даша потянулась через стол, взяла подругу за руку.

— Любила я его, — сказала Дора. — Какой человек был...

— Его все любили.

— Верно.

Она встала, подошла к Дарье, обняла ее.

— Ну, здравствуй, Дашенька. Не сердись, что так встретила. Тяжко мне.

— Все понимаю, — кивнула Дарья. — И мне больно за Дубравина.

— Без него завод будем восстанавливать.

— Была я сегодня на заводе. Заново надо цеха подымать.

— Поднимем... Как ты доехала?

— Хорошо. В пассажирском вагоне. А ты давно вернулась?

— Через неделю после освобождения. Телеграммой вызвали как члена райкома да вот и дали новое дело. Что тут было, Даша... Люди голодные. Хлеба нет. Полгорода разрушено. Предатели затаились. А фронт близко, немец бомбит...

Дарья слушала Дору, глядела в ее посуровевшее, непривычно печальное лицо, и своя беда с квартирой среди множества людских бед казалась уже не такой значительной.