— Василий пишет?

— Пишет.

— От моего третий месяц нет известий.

— Может, в госпитале?

— Может, и в госпитале... Ты у кого остановилась, Даша?

— У Алены пока. Квартиру-то мою заняли.

— Инженеру-строителю отдали твою квартиру, Даша. Отстраивать надо город. Много людей без крова осталось.

— Да почему же мою? — с обидой проговорила Дарья. — Мужик воюет, сама от работы не прячусь...

— Все понимаю, Даша. Пойми и ты. Работа у инженера трудная, ни днем, ни ночью покою нет. И семья шесть человек. Надо создать хоть какие-то условия. А квартир в городе осталось мало. Я теперь тоже с мальчишками да свекровью в одной комнатке живу. Вторую эвакуированным ленинградцам уступила.

— Что ж мне, опять в барак? — вздохнула Дарья.

— Постараюсь помочь тебе, Даша. Перебьемся пока, а после войны хоромы всем понастроим.

И первый раз за всю встречу мелькнула у Доры на губах и тотчас пропала скупая улыбка.

Комнату Дарье выделили в старом двухэтажном доме на берегу Серебровки. Что хорошо — оказалась комната на втором этаже и с выходом прямо на веранду, без соседей. Еще две двери из других квартир выходили на эту открытую веранду, а с нее вниз вела деревянная скрипучая лестница с расшатанными перилами.

Плита сильно дымила. Стены были грязные, давно не беленные, со следами клопиных пятен. Надо было известки купить, печника позвать, да не на что. Оставался у Дарьи костюм Василия, в эвакуацию его с собой возила и обратно привезла, но не могла она его продать. Берегла для Василия. Взяла шерстяное платье, ношеное, но еще крепкое, отправилась с ним на «толчок».

Растянув на руках свой товар, ходила Дарья в толпе. Кажется, продавцов тут было больше, чем покупателей. Парнишка в грязной руке держал пачку махорки. Инвалид-фронтовик, опираясь на костыли, предлагал покупателям побывавшую в военных передрягах шинель. Толстая тетка зажала в кулаке целую связку женских лифчиков. Седая косматая старуха стояла возле перекинутого через забор линялого ковра.

Бойкая бабенка с цепкими глазками подскочила к Дарье.

— Сколько просишь?

«Спекулянтка», — по виду определила Дарья и назвала цену.

— Не продашь, — убежденно сказала бабенка. — Оно и половины не стоит.

Стали торговаться. Тут еще покупатели подошли. Полчаса не прошло — продала Дарья платье.

Выбираясь из толпы, она увидала Анну Садыкову. На гвоздике, вбитом в старый почерневший забор, висело пестрое шелковое платье, и Анна горячо нахваливала его высокой смуглой девушке, растирая между пальцами край подола и доказывая высшее качество материи. Девушка послушно пощупала материю, но тотчас отступила назад.

— Дорого, — с сожалением проговорила она. — У меня и нету таких денег.

— Да постой, постой! — удерживала ее Анна. — Давай свою цену. Не в магазине — сторгуемся.

Девушка, пятясь, чуть не налетела на Дарью. Анна на полуслове замерла от неожиданности с открытым ртом. И вдруг, забыв свои торговые интересы, кинулась . к Дарье.

— Даша! Приехала. Да что ж ты не придешь ко мне, что ж ты весточки не подашь... Приходи сегодня же, об жизни поговорим... Живой у тебя мужик?

— Живой пока, — сказала Дарья.

— А мой-то...

Анна сморщилась и заплакала.

Анна Садыкова жила с ребятами в бараке. Обещали их перед войной переселить в новый дом, Анна с Ахметом на стройку ходили, лазали по недостроенным этажам, но дом выложили только до третьего этажа, а в войну в него угодила бомба, и все разметало.

В бараке Садыковы занимали две комнаты. Первая служила кухней и столовой, в нее выходила топка голландки с пристроенной к ней плитой, законченные кастрюли висели на стене, шкафчик с перекошенными дверцами притулился в углу. Крепкий стол на толстых квадратных ногах занимал почти половину кухни, и по обе стороны от него стояли старые, но такой же, как стол, вечной прочности скамейки, отполированные многолетним пользованием. Во второй комнате, заглянув мимоходом, увидала Дарья четыре кровати. Одна — простая, деревянная, вспухла от перины под пикейным старым одеялом, две огромные подушки громоздились в изголовье. Остальные были застелены чем попало, на них спали ребятишки.

— Проходи сюда, Даша, садись за стол, — приглашала Анна. — Сейчас чаю выпьем, у меня леденцы есть и лепешками тебя угощу.

Анна сдвинула на край плиты закипевший чайник, открыла духовку и в самом деле достала тарелку с настоящими лепешками из темной муки. Вкусный ржаной дух шел от лепешек.

— В деревне, что ли, муку достаешь? — спросила Дарья.

—В деревне достанешь! Деревня сама голодная сидит. Тут, в городе устраиваюсь. — Анна вышла в комнату, вернулась с конвертом. — Вот, почитай. И похоронка тут. И вырезка из фронтовой газеты.

Дарья медленно, слова не пропустив, прочла обе бумажки. О том, что пал Ахмет Садыков смертью храбрых. И о подвиге его — как раненый прямой наводкой подбил два немецких танка из противотанкового ружья.

— Вот так, Даша. Старухой стала от этих бумажек. Жить не хотела. Да ребят пожалела сиротами оставлять.

— Тяжко в оккупацию пришлось? — спросила Дарья.

— Набедовались... Перед самой-то оккупацией тут что творилось... Все магазины, все склады открыли и дозволили жителям брать любой товар без денег, кто сколько захватит. Чем врагу — лучше своим. Ну, кто половчей да попроворней и натаскали в свои норки. И шелковые отрезы, и шерстяные, и муку кулями целыми... Витька прибегает. «Мамка, — кричит, — там конфеты без денег продают». Я его по затылку стукнула, чтоб не врал, а сама вышла все же на улицу. Гляжу — старик идет, на обоих руках у него колбаса кругами от пальцев до плеч. На деньги столько не купишь и по карточкам не дадут. Крикнула я ребятишек да бегом — к магазину. А там уж пусто, один перец раскидан в коробочках, но и перец хватают. Велела я ребятишкам перцу набрать, нахватали они в подолы да фуражки. Сгодился потом! На хлеб меняла. А из товаров, туда-сюда, побегли, ничего не успели захватить. Озлилась я на ребят. То, говорю, день-деньской по улице шастаете, а тут такое дело прозевали. Поколотила старших, поревела вместе с ними, да что толку? Надо что-то делать.