— Это правда, — согласилась Дарья. — В лихой час руки опускать нельзя.

— Нельзя! — согласилась Анна. — И я говорю — нельзя. А немец-то — вот он. То бомбы кидал на Серебровск, после вашего-то отъезда еще раза четыре бомбили, а тут и танки загрохотали. Город — как мертвый. Сидят все по домам. И я три дня отсиживалась. Да сиди не сиди, а жрать надо. Ребятишки из дому бегали, разве их удержишь. Ничего, говорят, немцы никого не трогают, а раз Колька даже шоколадку принес, немецкий солдат ему дал.

— Гляди, какой добрый! — ядовито проговорила Дарья. — Город забрал, а шоколадку дарит.

— Говорю — что было, — продолжала Анна, подливая себе из чайника. — Шоколадку дал, а магазины как стояли пустые, так и стоят. Голодуха подступает. Чего делать? В самые морозы последнюю картошку доедаем, со дня на день кончится, тогда — ложись да помирай. У кого вещи какие — едут в деревню менять. Видно, и мне надо ехать. Одной — боязно, а ребят одеть не во что. Они и до войны-то одни валенки вдвоем носили, пальтишки с плеча на плечо переходили... Все же решила я старшего парнишку взять. Свои валенки ему отдала, сама Ахметовы надела, а костюм Ахметов в платок завязала, чтоб на хлеб обменять. Салазки взяли и пошли.

Анна вдруг прервала свой рассказ и, стянув с головы косынку, уткнулась в нее лицом. Пустой рукав жалко вздрагивал, свисая с плеча.

— Чего ты, Аня? Не надо. Не плачь.

— Потеряла я его, — отняв косынку от заплаканного лица, сказала Анна. — Потеряла, Даша.

— Витьку? — испуганно спросила Дарья.

Анна отрицательно покачала головой.

— Костюм потеряла. Надежду свою последнюю. Не доверяла парнишке-то — сама несла, руку в узелок продела и несла, а Витька санки волок. Да где-то, видно, развязался узелок, а я ноги еле тащила, умученная да голодная, как в полусне шла — не заметила. И Витька не видал... Отчаяние на меня напало, Даша. Вот будто другую руку потеряла. С чем домой ворочусь? Передохнут с голоду ребятишки, и самой одно остается — с ними вместе на тот свет.

— Варя-то моя померла, — сказала Дарья.

— Господи... Вот тебе и эвакуация.

— Досказывай, — попросила Дарья. — Как из беды выпуталась...

— Долго, Даша, рассказывать. Да и неохота вспоминать, — вяло проговорила Анна, но все-таки продолжила свое повествование. — Повернули мы с Витькой назад, прошли сколько-то, и тут навстречу старуха какая-то тащится. Пригляделась я... Батюшки! Да это Наума Нечаева мать. До войны-то она и не старая была, а тут — вовсе дряхлая с виду: узел в руках большой, а сил нету. Остановились, поговорили. И попросила она нас идти в деревню с ее вещами, обменять, что удастся на муку да на картошку. Ее вещи, наш труд, а продукты — пополам. Пошли мы, а она домой повернула. Да упала по дороге, руки-ноги обморозила. Люди подобрали, довезли на салазках в больницу, там и померла. Больница у нас и при немцах работала. Вот какое дело... Чужая смерть моих ребят спасла.

— Сын с невесткой воюют, а мать с голоду померла...

— На что было Ольге-то...

— Ольга о себе не думала — страну пошла защищать. Таких, как Ольга, на свете мало...

— У нее ребят нету. Хоть на войну, хоть куда...

Что-то нехорошее, низменное почувствовала Дарья в рассуждениях Анны об Ольге. Но не стала спорить — переменила разговор.

— Ты платье-то чье — свое продавала?

Анна усмехнулась.

— Я таких не носила и носить, поди-ка, не доведется. Кто попросит — продаю, чего мне делать при моей инвалидности. И в милицию поведут — откричусь. Водили уж, спекулянтка, мол... А какая я спекулянтка? Жить мне надо? Ребят кормить надо? Я, говорю, вам их сейчас всех в милицию приведу, сами кормите, если я спекулянтка...

— Торгуешь, значит...

— Торгую, — с вызовом подтвердила Анна. — Ребята у меня сытые и в школу не нагишом ходят. Живу! Хочешь — и тебе помогу, сведу с человеком, которому помощница нужна.

— Нет, — сказала Дарья, — когда мне. Не сегодня-завтра завод небось начнут восстанавливать. Пойду на завод.

И снова по утрам завод будил город долгими гудками. Невыспавшиеся, полуголодные, уставшие, от войны, забот и горя, шли на завод женщины. Ссутулившиеся под бременем прожитых лет тащились старики — не старики, а к старости близкие мужчины. Подростки, толкаясь и дурачась, обгоняли взрослых. Инвалиды в линялых гимнастерках с солдатской неутомимостью шагали в пестрой трудовой колонне.

Рассыпавшись по цехам, вооружались слесари гаечными ключами, устанавливали на фундаменты военным вихрем сорванные с места аппараты. Сварщики огненными швами соединяли трубы. Каменщики выкладывали на продырявленных стенах кирпичные заплаты.

Дарья работала слесарем. Тяжко дается бабам слесарное дело. Да мало ли в жизни непосильной, неженской работы одолели. Видно, и эту надо одолеть.

Начальником над несколькими бабьими бригадами оказался Григорий Спирин. Постарел он с тех пор, как обсуждали его и чуть со стройки не выгнали, признав помещиком, спина коромыслом выгнулась, из-под старой кепчонки седые волосы торчат, глаза запали и потускнели. Но слесарем за те же годы стал знающим, с механизмами породнился и себя в работе не щадил.

— Ты, Дарья, — сказал на первом наряде Спирин, — будешь вроде бригадира. А помощниками тебе назначаю... — Он обвел взглядом незавидные свои кадры, вытянул руку с выставленным вроде пистолета указательным пальцем:

— Тебя как зовут?

— Шурка, — бойко отозвалась молоденькая девчонка. — Шурка Лихачева.

— Лихачева... Лихая, выходит. Вот тебе одна помощница, Дарья. Другую посмирней выберем. Твоя фамилия как — Опенкина?

— Опенкина.

— Знакомы мы с Ксенией Опенкиной, — сказала Дарья. — Только будет ли с нее в бригаде прок?