Добравшись до дому, Дарья подрубленным деревом падала на кровать. Но вместо сна погружалась в беспокойную дрему. «Надо бы у Мити уроки проверить, — думала в полузабытьи. — С Нюркой поговорить маленько. При матери сиротами ребятишки растут...»

Из репродуктора звучала музыка или голоса. Дарья усилием воли настораживалась, услышав слова: «От Советского Информбюро». Иногда, засыпая, не понимала слов, но по голосу Левитана угадывала, какие вести с фронтов. Когда Советская Армия отступала, медленно, с печалью и с остановками говорил Левитан. О победах — бодро, отчетливо, радостно. Дарья встряхивала головой, приподнималась на локте.

— Мамка, немца погнали! — радостно кричал из кухни Митя.

— Слышу, сынок...

Еще жадно ловила Дарья передачи о солдатских подвигах. Втайне надеялась услышать про Василия. Коммунист он, позади других не останется. Но ни разу не назвали по радио его имя. Безмолвная оказалась у Василия Костромина военная судьба.

Дарья проснулась среди ночи. Темень стояла за обледеневшими окнами, темень и тишина. Нюрка чуть слышно посапывала рядом.

Спать больше не хотелось, Дарья чувствовала себя бодрой, отдохнувшей и спокойной. Давно не испытывала такого, будто вдруг помолодела на пять лет. Что-то случилось хорошее. Дарья улыбнулась во мраке, припоминая. А-а... Сталинградская победа.

Что бы ни думала Дарья, что бы ни слышала о войне, о битвах, всякий раз была у нее в голове к фронтовым мыслям одна завершающая мысль: «Только бы Вася живым воротился...» Вроде молитвы стала для нее эта фраза. И теперь подумала: «Подбили фашисту ноги под Сталинградом, может, полегче станет нашим воевать. Только бы Вася живым воротился...»

Странный робкий звук ворвался в ночную тишину комнаты. Дарья напряженно прислушалась. Нет, тихо. Спят все. Ульяна спит, намаявшись на работе. Вадим во сне себя, поди, здоровым видит, руками вовсю действует. Ребятишки спят, набегавшись на морозе. Люба...

Но как раз из того угла, где лежала Люба на старом диване, донесся короткий, печальный звук, будто кто тихо, приглушенно всхлипнул.

— Люба, плачешь, что ль?

Тихо. Нюрка рядом посапывает беспечно, телом своим греет Дарье бок.

— Люба...

— Разбудила я тебя, Даша.

— Да нет. Сама я. Плачешь?

— Плачу.

Дарья осторожно, чтоб не потревожить Нюрку, встала, подоткнула одеяло, по дерюжному половичку босиком прошла к Любиному дивану, села на край.

— Беда у меня, — тихо всхлипнув, проговорила Люба. — Той тропкой, какой к людям радость приходит, ко мне беда пришла.

Сибирский мороз пробрался в дом через малые щелочки и в единоборстве с нагретой печкой понемногу брал верх. Люба подвинулась, повернулась на бок, приподняла одеяло, и Дарья легла рядом.

— Что стряслось, Люба?

— О любви он мне говорит...

— Кто?

— Вадим, кто же...

— Господи!..

— Был бы, говорит, я здоровый, я бы, говорит, тебя на руках носил.

— Не виноват он в беде своей.

— Не виноват. Знаю. Мил он мне. А как подумаю, что надо связать жизнь с безруким...

— Не всякая решится. А одной тоже горько. Две головни в поле горят, одна — и в печке гаснет.

— Не могу я, Даша. Нету во мне такой силы. Не могу!

— Кто ж тебя неволит...

— Никто меня не неволит. Жалко мне его...

Тревожный шепот будоражит ночную тишь, гаснет во мраке и снова шелестит. Не пробиться ему в соседнюю комнату через штукатуренную переборку. Не спит в соседней комнате Вадим, лежит, глядя в потолок, и чудится ему, что пальцы на руках болят. Рук нет, а боль осталась. Кается мысленно Вадим, что сказал Любе о своей любви. И от любви вот так же — одна боль останется.

— Не знаю сейчас — о себе ли, об нем ли плачу. Оба мы несчастливые. За него пойду — на беду себе. И не пойду — на беду. За тридцать мне — не девочка, один годок на четвертый десяток отстукал...

— До старости далеко, — сказала Дарья.

— И от молодости не близко...

От мороза резко щелкнуло бревно. Дарья вздрогнула.

— Что ж ты ему сказала?

— Ничего я ему не сказала. Голову его обняла, глаза вниз опустила...

— Не пойдешь ты за него.

— А ты бы пошла?

— Не знаю...

— Не могу я, Даша. Уеду я. Доре напишу, пускай мне вызов на завод вышлет, не могу я тут оставаться...

Дарья молчала. Не отговаривала, не советовала. Советы давать — убытку не потерпишь, да что тут посоветуешь? Невезучая Люба на семейную жизнь. С Мусатовым счастье ее из-за Маруськи не сладилось. Теперь Вадим полюбил — сама сробела перед испытаниями, которыми пришлось бы за любовь расплатиться. Правду говорят: клад да жених — по удаче.

...Как сказала Люба в ту ночь, так и сделала. Написала Доре. Вызов получила и уехала.