спирт, разбавленный Печорой,

пили мы на катерке.

Катерок плясал по волнам

без гармошки трепака

и о льды на самом полном

обдирал себе бока.

И плясали мысли наши,

как стаканы на столе,

то о Д а ш е, то о Маше,

то о каше на земле.

Я был вроде и не пьяный,

ничего не упускал.

Как олень под снегом ягель,

под словами суть искал.

Но в разброде гомонившем

не добрался я до дна,

Ибо

СУТЬ

II

ГОВОРИВШИМ

не совсем была ясна.

Люди все куда-то плыли

по работе, но судьбе.

Люди пили. Люди были

неясны самим себе

117

Оглядел я, вздрогнув, кубрик:

понимает ли рыбак,

тот, что мрачно пьет и курит,

отчего он мрачен так?

Понимает ли завсклалом,

иродовольствеиный колосс,

что он спрашивает взглядом

из-под слипшихся волос?

Понимает ли, сжимая

локоть мои, товаровед,—

что он выяснить желает?

Понимает или нет?

Кулаком старпом грохочет.

Шерсть дымится на груди.

Ну, а что сказать он хочет —

разбери его поди.

Все кричат: иредсельсовета,

из рыбкопа чей-то з а м.

Каждый требует ответа,

а на ч т о — н е знает сам.

Ах ты, матушка-Россия,

что ты делаешь со мной?

То ли все вокруг смурные?.

То ли я один смурной!

Я — из кубрика на волю,

но, суденышко креня,

вопрошающие волны

навалились на меня.

Вопрошали что-то искры

из трубы у катерка,

вопрошали ивы, избы,

птицы, звери, облака.

Я прийти в себя пытался,

и под крики птичьих стай

я по палубе метался,

как по льдине горностай.

148

А потом увидел псица.

Он, как будто на холме,

восседал надменно, немо,

словно вечность, на корме.

Тучи шли над ним, нависнув,

ветер бил в лицо, свистя,

ну, а он молчал недвижно —

тундры мудрое дитя.

Я застыл, в о о б р а ж а я —

вот кто знает все про нас.

Но вгляделся — вопрошали

щелки узенькие глаз.

«Неужели, — как в тумане

крикнул я сквозь рев и г и к, —

все себя не понимают,

и тем более — других?»

Мои щеки повлажнели.

Вихорь брызг меня ш а т а л.

«Неужели? Неужели?

Неужели?» — я шептал. <

«ЭДожет быть, я мыслю грубо?

Может быть, я слеп и глух?

Может, все ие так уж глупо —

просто сам я мал и глуп?»

Катерок то погружался,

то взлетал, седым-седой.

Грудью к тросам я прижался,

наклонился над водой.

«Ты ответь мне, колдовская,

голубая глубота,

отчего во мне т а к а я

горевая глупота?

Езжу, плаваю, летаю,

все куда-то тороплюсь,

книжки умные читаю,

а умней не становлюсь.

149

Может, поиски, метанья —

не причина тосковать?

Может, смысл существованья

в том, чтоб смысл его искать?»

Ж д а л я, ж д а л я в криках чаек,

но ревела у борта,

ничего не отвечая,

голубая глубота.

1963

ИЗБА

И вновь рыбацкая изба

меня впустила ночью поздней

и сразу стала так близка,

как та, где по полу я ползал.

Я потихоньку лег в углу,

как бы в моем углу извечном

на шатком, щелистом полу,

мне до шершавинки известном.

Р ы б а к уже храпел вовсю.

Взобрались дети на полати,

1

д е р ж а в зубеиках на весу

еще горячие оладьи..

И лишь хозяйка не легла.

Она то мыла, то скоблила.'

Ухват, метла или игла —

в руках все время что-то было,

Печору, видно, проняло —

Печора ухала взбурленно.

«Дурит...» — хозяйка про псе