Мэй-Лу сощурила глаза. Но режиссер продолжал тихо беседовать с ней — она кивнула и перестала морщиться. Чтобы не попасть в кадр, Гропетти быстро отошел в сторону.

Мэй-Лу заговорила естественно, словно размышляя вслух:

— Какой смысл думать о будущем, хоть нам и говорят, что, мол, надо, — ведь будущего-то у таких, как мы, никогда не было и не будет. — Она пожала плечами. — Так оно было, так оно и сейчас — ничего не меняется.

— Стоп! — скомандовал Гропетти.

Софиты погасли. Режиссер подошел к Мэй-Лу и стал что-то шептать ей на ухо. Через несколько минут, пока другие молча ждали, софиты загорелись снова. Гропетти отскочил назад.

Лицо Мэй-Лу оживилось.

— Ясное дело, забрали у нас цветной телевизор. — Она бросила взгляд в пустой угол комнаты. — За ним явились два парня, сказали, что мы сделали всего один взнос, а больше не платим. Один из парней поинтересовался, для чего мы тогда покупали. Я ответила: «Мистер, вот сегодня я внесла первый взнос и вечером уже могу смотреть телевизор. Хотя бы несколько дней — и то хорошо!» — Ее голос зазвучал глуше. — Мне бы надо ему сказать: «Да разве кто уверен, что будет завтра?»

— Стоп!

— Зачем все это снимают? — спросил шепотом Бретт стоявшего рядом Уингейта.

Важный негр все вытирал пот с лица.

— Дело в том, что у них большие неприятности, — тихо произнес он. — У обоих впервые в жизни появились какие-то деньги — вот они и начали вовсю транжирить: купили мебель, цветной телевизор, нахватали всего в кредит, а выплатить не могут. И кое-что им пришлось вернуть. Но это еще не все.

Тем временем Гропетти велел Найту и Мэй-Лу поменяться местами. Теперь в камеру смотрел Ролли.

— А что еще произошло? — спросил шепотом Бретт.

— Это называется «подсечка», — пояснил Уингейт. — Тут вступает в силу отвратительный, давно изживший себя закон, который — все политические деятели так считают — следовало бы изменить, но никто ничего не предпринимает.

Вес Гропетти, склонив голову, по своему обыкновению что-то тихо говорил Ролли Найту.

— Найту один раз уже «подсекли» жалованье, — сказал Уингейт Бретту. — На этой неделе состоялось второе решение суда, а по договору с профсоюзом две «подсечки» автоматически влекут за собой увольнение.

— Вот черт! А вы можете что-нибудь предпринять?

— Не исключено. Но здесь многое зависит от самого Найта. Когда все это закончится, я поговорю с ним.

— Как вы считаете, стоит ему так выворачиваться перед камерой?

В ответ Леонард Уингейт только пожал плечами.

— Я сказал ему, что это не обязательно — это ведь его сугубо личное дело. Но, судя по всему, он не возражает, как и его девчонка. Возможно, им все равно, а возможно, они считают, что тем самым помогут кому-то. Не знаю.

Барбара, услышав их разговор, повернулась к ним.

— Вес говорит, что это дополняет картину. Кроме того, он смонтирует все с самым добрым к Найту отношением.

— Если бы я ему не доверял, — сказал Уингейт, — нас бы сегодня здесь не было.

Режиссер продолжал инструктировать Ролли.

— Наверное, половина того, что происходит с Ролли Найтом, предопределена нашим собственным отношением ко всему этому — отношением самого истэблишмента, а значит, и таких людей, как вы оба и я, — продолжал, обращаясь к Барбаре и Бретту, Уингейт; голос его звучал тихо, но напряженно. — О'кей, мы оказываем помощь таким вот, как эта юная пара, но, не успев оказать им помощь, уже считаем, что они должны воспринять все наши мелкобуржуазные ценности, которые мы создали в результате многих лет жизни, по нашим стандартам. То же самое и в отношении денег. Хотя Найт не привык обращаться с деньгами, потому что их у него не было, мы считаем, что он должен распоряжаться деньгами так, будто они были у него всю жизнь. А если он распоряжается ими иначе — что тогда? Его вызывают в суд, «подсекают» жалованье и выгоняют с работы. При этом мы забываем, что многие из нас, у кого всегда были деньги, залезают в долги, из которых никак не могут выпутаться. Но стоит этому парню пойти тем же путем, — негр кивнул в сторону Ролли Найта, — и наша система мигом вышвырнет его назад на помойку.

— Вы не допустите этого, — тихо проговорила Барбара.

Уингейт нетерпеливо мотнул головой.

— Я ведь не волшебник. А таких, как Найт, много.

Снова зажглись софиты. Режиссер взглядом дал понять, что просит тишины. В душной комнате, где неожиданно стало тихо, отчетливо зазвучал голос Ролли Найта:

— Если здесь поживешь, конечно, много чего узнаешь. К примеру, сколько бы тебя ни убеждали, лучше все равно не станет. И еще одно: ничто не вечно. — Неожиданно лицо Ролли озарила улыбка, и тут же, словно пожалев об этом, он насупился. — Так что лучше ничего и не ждать. Ведь когда нет ничего, и терять не страшно.

— Стоп! — скомандовал Гропетти.

Съемки продолжались еще целый час. Гропетти то терпеливо слушал, то уговаривал Ролли, и тот рассказывал о жизни в городском гетто и о работе на сборке автомобилей, где он все еще трудится. Хотя молодой рабочий-негр говорил просто, порой запинаясь, тем не менее из его слов складывалась картина реального положения вещей и представление о нем самом — не всегда благоприятное, но и не принижающее Найта. Барбара, видевшая уже отснятые фрагменты фильма, была убеждена, что фонограмма с ответами будет звучать убедительно и волнующе.