— У меня миллион вопросов, — говорит он, наконец. Я с облегчением выдыхаю.

— У меня миллион ответов, — говорю я. — Давай, действуй.

— Хорошо. — Он поворачивается в угол и приглушает радио. Затем, заметив мою нервозность, он извиняется и разворачивается к окну.

— Элла была в творческой мастерской в этом году? В начале? — Он смотрит на меня, и я улыбаюсь.

— Ты наблюдателен, — говорю я. — Я провалила тригонометрию и мама поменяла нас местами. Мой первый день был днем, когда я упала в обморок.

— Я так и думал, — говорит он. — Ты была намного круче после того дня. — Он замолкает, затем добавляет: — Я не имею в виду, что Элла не крутая.

— Да нет, все в порядке, — говорю я. — Я поняла. Спасибо.

— Конечно, — говорит он. — Итак, мой следующий вопрос: почему ваша мама просто не переехала в другую страну, когда вы были детьми? Почему она осталась в Штатах?

— Она не какой-нибудь международный шпион или что-то в этом роде, — говорю я, смеясь. — Она, возможно, просто хотела остаться в стране, которую знает. Думаю, она всерьез полагала, что скрывать нас на виду будет действеннее.

— Вижу, — говорит он, въезжая на автостраду. Он думает несколько секунд. — Хорошо, что насчет вашей системы: почему вы делите день на три части, а не просто выполняете каждый третий день?

— Мы пробовали однажды; это не сработало, — говорю я. — Это очень сложно — держаться в классе, если мы бываем в нём только каждый третий день. И, к тому же, на Юге более жесткие условия подачи документов, это делало всё действительно тяжелым. Здесь всё проще.

Шон останавливается, прежде чем выстрелить другим вопросом.

— Так каково это? — спрашивает он наконец. — Выглядеть в точности как два других человека?

Вопрос один из тех, которые мне никогда не задавали, даже когда я была младше. Это сложно.

— Ну, это в равной степени прекрасно и ужасно, — говорю я.

— Что в этом хорошего?

— Связь, — я улыбаюсь. — Мы действительно близки, и не только эмоционально. Мы друг у друга в диапазоне. Мы можем чувствовать сильные чувства каждой из нас, и время от времени у нас даже имеются одинаковые мечты.

— Это так круто, — говорит он. Я киваю.

— Иногда да, — говорю я. — Как, если я в плохом настроении, они просто знают. Они могут чувствовать, что чувствую я. Они не должны спрашивать. Это приятно — быть понятой.

— Что насчет плохой стороны? — спрашивает Шон, делая резкий поворот. Я понимаю, что сейчас мы у воды.

— Я думаю, что это плохо из-за того, что мы живем одной жизнью, но плохая сторона выглядит как два других человека, чувствующих, что у меня совсем нет своей собственной индивидуальности. Как и нет ничего уникального во мне.

Я останавливаюсь, вспоминая, что Шон сказал ранее.

— Я согласна с тобой, ты знаешь, — говорю я. — О том, насколько моя жизнь запутана.

— Я понял, — говорит он, в тоже время поворачивая на пляж. Он паркуется и выключает зажигание. Он поворачивается ко мне и хватает за руку.

— Послушай, Лиззи, я не собираюсь делать вид, что я не сражен тем, что вы сказали мне сегодня днём. Я собираюсь задать ещё очень много вопросов — и я должен быть честным: я не знаю её, но я думаю, что она слетела с катушек.

— Всё в порядке. Возможно, ты прав.

— Но я рад, что ты рассказала мне, — говорит он тихо. — Я рад, что ты не пыталась просто встречаться со мной и Дейвом одновременно.

Я поворачиваю глаза в его сторону.

— Элла встречалась с Дейвом, — говорю я. — Я надеюсь встречаться с тобой.

— Я тоже надеюсь встречаться с тобой.

Мы с Шоном выходим, он берет сумку из багажника, и мы держимся за руки, пока идем через Большой Пляж. Середина осени и, возможно, в других частях страны снежно; здесь прекрасный вечер и несколько семей и групп друзей. Есть даже маленький круг одетых в костюм для подводного плавания серфингистов на воде, несмотря на то, что волны, конечно, становятся более холодными.

Наша тайна раскрыта, но я не чувствую невесомости, как хотела бы, но я и не вполне обременена, ни то и ни другое.

— Знаешь, ты единственный, кому мы рассказали, — говорю я ему.

Он смотрит на меня удивленно.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Во Флориде никогда не было никого, к кому бы мы были близки, за исключением нашей соседки. Но мы были тройней… так что нечего было рассказывать.

— Мне жаль, что у вас не было никого, с кем можно было бы этим поделиться, — говорит он, сжимая мою руку. — Но в то же время я очень горд быть первым. — Он улыбается глупой улыбкой. — Это выглядит так, будто я избранный.