Его вызывали на бис. Но на бис он не вышел, а скромно встал в сторонке и ещё раз поклонился.

Шквала не было. Он просто сорвал буйные аплодисменты и пошёл, помахивая ими над ухом, будто отгоняя комаров.

– А почему, – спросил Том, – когда пение сольное, говорят, что голос медовый? Разве соль с мёдом сочетаются?

– Соль сочетается с фа и получается фасоль, – я сказал такую несусветную глупость, что сам устыдился и, чтобы отвлечь внимание Тома, указал ему на поднятое на флагштоке пренебрежение.

Пренебрежение трепетатоло на ветру, причём не обращая внимания ни на силу ветра, ни на его направление – само по себе, что мы определили по находящемуся рядом стандартному флюгеру.

На эстраде между тем появилась пивонистка. Она исполнила лёгкую игристую пенистую мелодию с хрустально лопающимися пузырьками.

– Может, перекусим? – предложил Том, которому трептание пренебрежения напомнило лёгкий трёп ни о чём, затем он вспомнил об орудии трёпа – языке, откуда ближе чем рукой подать до желудка и еды. Потому-то он и ожил, предлагая. Да и пивонистка пьянящей мелодией призвала поскорее закусить. А может, увиденное и услышанное: и трепенание, и мелодия, именно мне напомнили о еде, а я приписал свои мысли Тому? Но предложил-то он!

– В перекусочную захотел? – начал язвить я, но Гид прервал меня:

– Идёмте, – согласился он с Томом, – я покажу неплохое кафе, совсем недалеко.

Уже уходя, мы услышали, как через микрофоны объявили:

– Выступает копулярный певец… – представление, видимо, достигало опупегея. Или апофигея.

Мы не стали останавливаться, поскольку набрали достаточную скорость, следуя по направлению к кафе – как оказалось, гибриду ресторана «Пища для ума» и настоязего ресатурана – кстати, язи в нём подавались в качестве фирменного блюда, и мы взяли по нескольку порций на всех. Том даже удивился: «А рази язи ещё есть?».

А сатураторы стояли внизу – для не желающих подниматься наверх. В них продавалась не одна газированная вода, но и другие, более подходящие к разнообразным случаям жаждоутомляющие прохладнольдительные напитки. На сатураторах мы увидели рисунки-наклейки с газированными вишнями, вишнуми, вишными, кришнами, крышными, ромовыми и кремовыми рамами, сливами, оливами, наливами и подливами, рухнувшими и рушащимися грушами и яблоками – кстати, сорта «белый налив».

– Хорошо, что газированной глины нет, – сказал Том, увидев всие многообразие.

– Ничего сложного, – пожал плечами Гид, – бывает же газированный, пористый шоколад. Такая же и глина. Мне больше нравится голубая, кимберлитовая. Лучше всего лепится…

Мы с Томом переглянулись, но ничего не сказали. Я только подумал ненароком: «Лепится или лепица? А, может быть, нелепица? Скорее всего… не лепо ли ны бяшет, братие…»

Вследствие нехватки площади вокруг себя и рядом, здание ресторана росло вверх и доросло до торехэтажия, в виде тора-бублика снаружи, и с отделанными под орех панелями интерьера, очень понравившегося нам, едва мы вошли.

Нижний зал, в котором мы расположились, выглядел впечатляюще: практически двухэтажный – с широкой галереей вдоль стены вместо второго этажа. Туда из трёх углов зала вели винтовые и полувинтовые стационарные лестницы. А мы сидели возле четвёртого угла, и рядом стояла небольшая лестница-стремянка. Куда-то она стремилась? А-а, так это же…

– Снисхождение? – догадался я.

– Оно, – подтвердил Гид.

– А автоматического нет? – на всякий случай спросил я.

– Что-то вроде эскалатора, – согласился Гид. – Но сейчас увезён на профилактику. Смазывать снисходительность.

– Как же получается? – решил уточнить я. – Снисходительность является составной частью снисхождения?

– Разумеется. Снисходительность – способность к снисхождению: оно на ней базируется. Ну и вращается, разумеется. Вроде упорного подшипника

Мимо нас сновали официанты, разнося кому что нравится – как съедобное, так и общеупотребительное. Один пролетел, словно на олимпийском стадионе – с горящим факелом в руках.

– Пунш? – предположил Том. Действительно, на пылающую чашу с пуншем блюдо очень походило.

– Пламенные приветы, – ответил Гид.

– Горячие? – зачем-то решил уточнить Том.

– Горящие, – влез я.

– Как путёвка? – упорствовал Том.

– Как листовка.

– Прокламация?

– Декламация. Или рекламация.

Нашу пикировку прервал официант, который, очевидимо, перепутав кабинки – мы сидели в полуотгороженном от остального зала отдельном полуовальном кабинете – вошёл к нам, вкатывая за собой тележку, привязанную на верёвке.