— Я не знаю, Бог знает.

— И это не мешает вам верить? То, что вы ничего не знаете и ничего объяснить не можете?

— Наоборот, помогает. Мы многого не знаем здесь. Там все откроется, что здесь непонятно и страшно.

— А если этого «там» нет, а есть только «здесь»?

— И неверие там разрешится. Вот это я, пожалуй, единственное, что хорошо знаю; то, что в ином мире все разрешится. Да вы ведь, мне говорили, тоже христианка?

— Христианка, только в уме — одни вопросы... Значит, какая я христианка?

— А вы пока отложите их, вопросы свои. Вам пока нельзя ими мучить себя. Я тоже так делаю, когда уж слишком непонятно. Обхожу их, потому что ум у меня небольшой, на него никак не могу полагаться. Потом, глядишь, ответы сами собой появятся.

Усталость снова накатила волной, и Несса закрыла глаза, но не ушла в себя, а начала думать. Почему-то отчетливо вспомнился разговор с князем Львом Николаевичем Мышкиным в палисаднике «Желтого круга». Галлюцинация, конечно, теперь-то она это понимает, но насколько живая и реальная, насколько каждое слово отчеканилось в сознании. Для чего? Что все это значит? Ведь и с ним она о том же говорила. «Вы, Ивана Ивановна, ум в сердце опустите и ждите, — советовал он. — Увидите, что будет». «Что же будет?», — спросила она тогда. «Ум сердцу подчинится». Да разве и Васса ни твердила ей: «Человек сердцем любит — не умом, значит, сердцем и верит — не умом. В голове — все мешанина, оттого она и кипит, и бунтует». Против кого же? Против Бога? Значит, догадывается ум, что Бог существует, только воле Его противится, смириться не хочет. И сама Ванесса, после убийства Магдалины, на пороге чего сейчас — мятежа или добровольной капитуляции? Но и в том и в другом, ей нужна опора. В одиночку она слишком слаба. Не телом только, но духом, прежде всего. Ей необходим кто-то рядом, защитник, брат, сестра...

— Я поеду с вами. Если вы все еще не против, — попросила Ванесса. — Спасибо за приглашение.

— Господа благодарите, не меня, милая.

— Спасибо Господу, — прошептала Несса. — Благодарю Тебя, Господи, — повторила про себя.

Она уже очень устала и от разговора, и от пережитых эмоций, и сон, на этот раз более ровный, сморил ее.

* * *

Через три дня Ванессу, действительно, выписали. Перед выпиской в палату пришли подруги по приюту. Сидели рядышком, помалкивали, Даяна плакала. Матушка Агафия повязала Ванессе платок: до сих пор ни разу не взглянула Несса в зеркало, лишь при выходе из госпиталя мельком увидела в стеклянной мутной двери чужое, словно напуганное приведение, свое собственное отражение, и отпрянула в мгновенном шоке, но в следующую секунду шагнула дальше, опустив глаза.

«Хонда» была припаркована на больничном дворе. Женщины прощались, неуклюже обнимали отъезжающих. «Не забывай, Несса!».

Как можно забыть! Странное, апокрифическое свойство памяти, преломляющей прошлое в косых углах своей безостановочно вращающейся призмы, не даст забыть. То всплывет одно, то другое — и каждый раз с новым внезапным значением. Однако за физической изнанкой событий, глубже, в самой прозрачной сердцевине, мучительно угадывается нечто более важное, чрезвычайно последовательное и неутомимое, то, что видится особенно хорошо на расстоянии времени — усилие душ, вечно стремящихся к любви. Как творилась она, исподволь и негромко, в низкопробной американской ночлежке между совершенно разными, с виду чужими, не имеющими ничего общего ни в биографиях, ни в образе мыслей женщин и соединяла несоединимое? Сколько раз потом она возвращалась в тот приют, в нашу комнату, пытаясь восстановить каждую реплику, каждый разговор и каждую минуту молчания, и проявить в сознании (как на снимках храмов иногда проявляется неизвестно откуда взявшееся розовое облако) это неосознанное движение к добру; так в детстве бежала спозаранку в еще сонный сад и впивалась взглядом в набухшие почки на ветках яблонь, с трепетом ожидая мгновения первого цветения. Дорога пошла вверх. Показались крутые, скалистые бока предгорий, обтянутые предохранительной железной сеткой, в зените — солнце, набирающее накал, расправляющее крылья. Крылатое солнце — таким оно виделось ей в полетах во сне и наяву. Именно здесь хотелось бы ей находиться в эту минуту, и нигде больше, на узком заднем сиденье матушкиного автомобиля, в ее же компании, с этим же видом за окном, с этими же размягченными мыслями, как будто кто-то сжалился наконец и стер их острые, царапающие сердце грани. Хотя бы на этот день. Хотя бы на этот час...

Только к вечеру прибыли в поселок с низкими, разбросанными домиками (непритязание простоты вопреки адской надменности небоскребов), на окраине которого расположился небольшой монастырь с двумя часовенками, отделенный от дороги аллеей нагих, молодых кленов. Примерно в километре от монастыря — матушкино жилье — низкая постройка с маленьким двориком и трехступенчатым крыльцом, в точности таким же, как и крыльцо дедова дома, будто рубил их один и тот же бессмертный и вездесущий плотник в разное время и на разных концах шара. Слева от входной двери — кладовая с продовольствием, в тесной прихожей — магазинчик с иконами на полках, книгами, рукоделием и несколько снимков на стенах в рамках. На одной из них — синий купол храма, пламенной стрелой уходящий в темнеющее небо, и там вершиной срастающийся с яркой звездой — в самой точке соприкосновения земного с небесным.

В крошечной комнате, предназначенной, вероятно, для паломников или случайных гостей, а теперь для Ванессы — полупусто (узкая кровать, столик с ночником в виде свечи, две деревянные вешалки на большом гвозде), прохладно, но странно уютно, большей частью из-за ситцевой, в мелкий голубой цветочек, собранной в две волнистые полосы занавески на окне, выходящем во двор: не отделаться от чувства, что все это было уже в ее жизни, давно, в некогда естественном, неискусном бытии, предшествующем неестественному, искусственному и нещадно отвергнутому временем, обстоятельствами и собственной волей.

Первые несколько дней пролетели быстро, потому что много спала, отходя от наркоза, лекарств, дурных снов и видений — да было ли все то? Весь тот ужас и то зло? Да погибла ли Магда или только посетил кошмар, который вот сейчас, если выйти на улицу и вдохнуть глубоко, вмиг улетучится, рассыплется в прах в звенящем спасительным бессмертием воздухе. И она вышла, зажмурившись от бьющей струи горной, пьяной свежести вперемежку с влажным запахом земли. Такого она не ощущала давно. Не асфальт под ногами, а земля-матушка. И матушка Агафия идет навстречу, возвратившись с Литургии, по-прежнему покойно улыбаясь.

— Как вы себя чувствуете, Ванесса?

— Мне лучше. Спасибо вам. Кажется, я проспала вечность.

— Ну вечность у вас еще впереди... Вы, наверное, голодны? За эти дни почти ничего не ели. Пойдемте со мной. Я вас познакомлю кое с кем. Мы как раз обедать собрались.

И пошла, прихрамывая, впереди.

Еще три монахини трапезничали с матушкой Агафьей и новой ее подопечной — гречанка матушка Рафаэлла, австралийка матушка Констанция и матушка Ольга, более десяти лет как приехавшая из Сербии. После молитв и поклонов сидели молча, каждая погруженная в себя, словно возвратились из далекого путешествия и теперь осмысливали самые драгоценные его моменты и впечатления.