Ритка истерично засмеялась. Ей было страшно, хотелось сорваться и убежать подальше. Единственное, что внушало хотя бы некоторую защищенность, — лицо Ванессы — ясное и спокойное, как утро после дождя. Магда тоже встревоженно смотрела на подругу.

Ванесса поднялась, обернула руку полотенцем, взяла нож и завернула в другое полотенце.

— Пойдемте к дежурным, — сказала она. — Пойдемте все вместе и сделаем заявление. А когда Робин вернется, поговорим с ней.

Анжелика и Ритка с неудовольствием подчинились.

Охранники приняли нож и просьбу разобраться без излишних эмоций и, удостоверившись, что никто не пострадал, остались еще более равнодушными к происшествию. Женщины вернулись в бокс.

Там уже Робин сидела одна на своей разбросанной кровати, расставив широко большие ноги и упершись руками в колени.

— А вот и сам повар объявился, — поприветствовала ее Анжелика, — а чем теперь головы курам резать будем? Ножичек-то конфисковали...

Робин молчала. Щелки глаз налились кровью, лицо было опухшим, как от болезни. Она, видимо, не ожидала такого поворота событий.

С тех пор, как Анжелика уличила ее в «форменном воровстве» бесплатного хлеба и даже плюнула в лицо, Робин бесповоротно решилась на осуществление своей идеи. Идея же состояла в том, что если уж она не в силах покончить с собой (хоть и пыталась несколько раз безуспешно), она в состоянии покончить с кем-то другим, например, с той, кто больше всего оттенял и отражал ее собственное уродство. Безжалостный некто, вторгшийся в нее давно, в день, когда ребенком она увидела болтающееся, словно бесформенное чучело, под потолком в прихожей тело своего отца, бывшего идеалиста, отважного офицера и героя американской войны во Вьетнаме против «вселенского коммунизма», — все-таки взял свое. Она росла вместе с этим чудовищем внутри, редко возражая ему, чаще подчиняясь. После нескольких лет беспробудных запоев мать отдала Робин на удочерение в другую семью. Но и там оказалось не лучше. Пожилые приемные родители, мистер и миссис Стоун, не имевшие своих собственных детей, не знали, как подступиться ко всегда молчаливой, неласковой девочке, жалели ее (конечно же, за уродство, разве не из-за уродства взяли в дом, чтобы перед Богом «выслужиться» на старости, думала Робин), как ненавистны были их сочувственные, близорукие взгляды и как хотелось убежать и от мягких подушек, и от ажурных салфеток, и от неизменного апельсинового сока по утрам, и от мертвенной тишины в доме, возбуждающей, как ни странно, еще большее беспокойство и находящейся в страшном диссонансе с клокочущей злобой в груди.

Старики отдали несостоявшуюся дочь в сиротский дом после того, как она в необъяснимом гневе толкнула худосочную, болезненную миссис Стоун, и та упала, потеряв равновесие, повредив бедро.

— «Ух, как вы мне надоели со своими поучениями! Ненавижу!» — рычал зверь внутри, и Робин ничего не могла с ним поделать, не в ее власти было справиться с монстром, да и для чего справляться, когда весь мир состоит лишь из самоубийства отца, пьянства матери и собственного ее безобразия. Тогда еще существовала грань между ними — между девочкой-подростком и демоном, поселившимся в ней, но потом и та грань начала стираться. Особенно в сиротском доме, где и сверстники, такие же несчастные и не намного лучше внешне, не приняли: с таким презрением и отвращением с ней не обращались даже взрослые.

— Уродина, уродина! Кто уродил тебя, уродина! — кричал вслед мальчик с длинными, нечесаными лохмами, всегда возбужденный, готовый в любую минуту, в зависимости от ситуации, и к драке, и к слезам, так необычно приснившейся ей однажды — будто шли они вдвоем по сыпучим пескам, далеко в Сахаре, и проваливались то и дело по колено, и падали, и вставали, крепко держась за руки, чтоб не сгинуть и не погрузиться совсем в раскаленную лаву, но полетел вдруг с неба густой, колючий снег, красный, как кровь, и засыпал их, и смерть наступила тоже кроваво-красная, вперемежку с песком...

— Кто уродил тебя, уродина? — кричал тот, которого только несколько часов назад она держала за руку и жалела до слез, а теперь вот он стоит рядом и смеется гадко, и прикладывает к голове указательные пальцы торчком, изображая черта, изображая ее, Робин.

Страшная ярость на ту, которая «уродила», накатывала на девочку тогда, и по ночам, не справляясь с этой яростью, она вскакивала с постели и начинала топтать и пинать воображаемое тело беременной матери своей...

— Так тебе, так тебе, не хочу родиться, не хочу родиться... — пока не приходили воспитатели и не поили водой, заставляя сглатывать и маленькие, желтые успокоительные капсулы.

В своем отрешении от людей Робин была беспощадна. Беспощадна — и к другим, и к себе. Тот внешний изъян, увечье, который отвращал от нее каждого, кто хоть однажды взглянул ей в глаза, она сделала своим орудием, своей секирой, рубящей направо и налево любой зародыш сострадания или сочувствия. Выйдя из сиротского приюта, она поселилась в туннеле и зарабатывала попрошайничанием денег у прохожих на улице.

— Подайте на хлеб несчастной сироте, жертве вьетнамской войны...

И многие подавали, бросали мелочь в металлическую кружку и торопились отойти, забыть побыстрее неэстетическое зрелище, так неожиданно зацепившее совесть и породившее внезапное нерациональное чувство вины. Робин шипела вслед и подающим, и проходящим мимо: «Свиньи поганые, мертвецы ходячие...».

Жертва зла постепенно становилась его прямым воплощением. И как само зло, безудержно стремилась к своему завершению. Не через глухую ярость и пассивное отчуждение, а через действие и преступление. Преступить значило прервать последнюю связь с миром условностей и правил, оказаться еще при жизни — по ту сторону. К тому же появилось и средство. Цель, мишень — Ванесса с ее чистым лицом и вечно каким-то скорбящим, плачущим взглядом. Этот взгляд выражал то, что Робин не выносила больше всего в людях — прощение, то, чего ей самой никогда не удалось испытать.