После инцидента женщин распределили по разным боксам, Даяну забрала дочь, прослышав о случившемся в ночлежке. В казарме же наспех сделали ремонт, и не успела просохнуть краска, заселили очередных бездомных. А через несколько дней на стенах проступили темные пятна — брызги крови — известный росчерк зла человеческого. Как то поживется там новичкам? Перелом в состоянии пациентки наступил утром двадцатого марта. Было воскресенье — малая отметка между настоящим и будущим, седьмой день после трагедии в приюте и первый (по американскому календарю) день весны. Чуть приоткрыв веки, и сразу ощутив поток света, бьющего сквозь стекло узкого окошка, Ванесса спросила:

— Какое сегодня число?

И чей-то тихий, незнакомый голос ответил по-русски:

— Двадцатое. Двадцатое марта.

Март. Женский месяц. Ожидание нежности. Подснежники. На влажных, волнистых холмах там, дома, рождалось их столько, сколько звезд на небе. Ночью — звезды, утром — подснежники. Чтобы не унывала земля, чтобы не теряла надежды. Так вот и она сама, тоже часть земли и неба, нуждается в звездах и в подснежниках. Для чего же еще она осталась в живых — как не для того, чтобы и через нее продолжалась надежда? Такой вот неистребимый элемент вечности в маленькой судьбе...

— Хорошо, наверно, на улице?

— Тепло. С утра солнце открылось. Снег начал таять.

— А что был снег?

— Метель мела.

Несса потрогала слабой рукой щеки и лоб. В коже чувствовалось жжение и неприятное натяжение, какое бывает от сильного мороза, но боли не было.

— Что с моим лицом? — спросила она и напряглась, жар подступил к голове. Что стало с лицом? Она вспомнила, что эта мысль тревожила ее даже в забытьи.

— Швы сняли. Раны понемногу начали заживать. Все будет хорошо. Время берет...

— А кто вы? — повернулась Ванесса к женщине, и только тогда увидела, что одета сиделка в черное и длинное и голова повязана. — Вы же не медсестра?

— Нет. Не медсестра. Я в монастыре служу.

— Монахиня?

— Монахиня. Агафия.

— А как вы здесь оказались?

— Услышала о вас от прихожан, в статье читала, вот и приехала. Может, помощь, какая понадобится.

— В статье? В какой статье?

— В русской газете... Вам если сейчас жить негде, может, у меня остановитесь? На двоих места найдется...

— А что меня уже выписывают?

— Скоро. Через дня два, пожалуй, выпишут. Они вас дольше в госпитале держать не могут. Свою работу сделали. Вам теперь нужен домашний режим. У вас, конечно, замечательные подруги. И все хотят помогать. Но мне думается, обратно в ночлежку вам нельзя. Поедемте со мной? Поживете, пока не окрепните.

Лицо монахини, как и голос, излучало спокойствие. Полное отсутствие следов задавленных страстей. Чистая гладь. Божья благодать. Кожа — бледная, аж светится, а кисти рук — тонкие, прозрачные, словно из воска, от худобы плеч согбенная фигура кажется немощной, но в общем облике угадывается сила и хрупкая грация — качества, редко существующие в человеке одновременно. И текут теплые ручьи из глаз. С ней — уютно. С ней хочется уехать.

«А ведь мы, наверно, одного возраста, — подумала Ванесса, быстро обретая прежнюю полноту чувств и памяти, — может быть, даже из одних мест. Судьбы разные. Разная мера чистоты. Интересно, как она боролась с искушениями? Ведь не могло у нее не быть искушений? Бес не сам переступает порог твоей души, а приглашает к себе. Он работает только с добровольным клиентом. Его дело охмурить. Твое дело отказаться и не переступить. И если начать вспоминать сейчас свои грехи — странно, это почти физическое ощущение, что совершались они в доме нечистого, в его одобрительном присутствии. Точно помнит его присутствие и его одобрение и когда изменяла Артуру с Андреем, и когда теряла ребенка в долгоиграющем мрачном припадке отчаяния. Была и пребывала в его норе, потом хватило сил выйти и начать искать дорогу в противоположную сторону, но вот опять — вон он сидит и манит, и тычет из желтого угла длинным кривым пальцем: «Э-ээ, говорил я тебе. Ну, что может быть еще в этом мире, кроме тумана и страдания, возвращайся ко мне, Бог твой далеко, а я всегда — рядом». Как волчья ягода, зреет ненависть и желание мести не за себя только, не за свое даже изуродованное лицо, а за Магдалину, за Джонни...».

— А ваш монастырь далеко от Нью-Йорка, матушка? — пытаясь остановить поднимающуюся внутреннюю бурю, спросила Ванесса.

— Далековато. Четыре-пять часов на машине. Но теперь дороги получше. Да ведь нам, куда торопиться. Поедем потихоньку, с остановками.

— Вы что сами за рулем?

Матушка Агафия смущенно улыбнулась.

— Пригождается иногда.

Но не ушло смятение, и Несса не удержалась выплеснуть, что вскипело с первой минуты, как матушка Агафия представилась ей:

— Мою подругу убили... В то самое время, когда она только верить начинала. Как монашество такое объясняет? — вопрос прозвучал болезненно и зло. Сама того не ожидала.

— Монашество ничего не объясняет, — примирительно ответила матушка, — монашество молится... призвано молиться.

— Но люди простые — не монахи — хотят объяснения. Почему Магдалина? А не я, например, я — грешнее, намного грешнее — или не Робин, убийца? Вы слышали, что у Магдалины сынишка десятилетний остался?

— Слыхала.

— Ну и что вам ваше прозрение подсказывает? За что он-то наказан?

Матушка Агафия опустила голову и молчала, может, молилась про себя, может, ответа искала. В конце концов сказала: