Матушка все так же стояла с опущенными по швам руками, как школьница, отвечающая урок. Несса бросилась вперед, но монахиня удержала: «Они уйдут сейчас. Не надо», — сказала мягко и заслонила ее собой. Ванесса остановилась, но не отошла.

— Wow, there is someone else here… May be it’s her angel? But I thought angels were better looking. What did happen to your face, beauty? Who did it? Good job! (Ау-у, с ней оказывается еще кто-то. Может, это ее ангел-хранитель? Только, я думал, ангелы получше выглядят. Что случилось с твоим лицом, красавица? Кто это тебя так расписал? Отличная работа!)... — насмехался, входя в раж Грег.

— Drop it! (Брось бутылку!) — приказал блондин и схватил Грега за кисть. Сжал сильно, но Грег не отпускал.

— I said: drop it! (Я сказал: брось!) — и сжал крепче, и Грег, не выдержав боли, наконец расслабил руку, бутылка упала и разбилась. — Get back to the car. (Все — в машину!).

Произошла заминка, двое направились к автомобилю, остальные посматривали на Грега, ожидая, что он предпримет.

— I said: Get back to the car! — повторил Томас.

И только теперь Ванесса смогла разглядеть его лицо — тоже тонкое и гладкое, как и волосы, с горящими темными глазами. «Наверное, ирландец», — решила она. Почему-то вспомнился разговор с Даяной, ирландкой по происхождению. Как-то она рассказала, что вплоть до шестидесятых-семидесятых годов в ирландских семьях была традиция — одного из детей «отдавать Богу», прочить в монашество или священство. Вдруг представилось, как набожная мать этого юноши, может быть, готовя чадо свое на религиозное поприще и повторяя увещевания своих прабабушек, в свою очередь, вторящим словам святой матери святых Маккавеев, говорила ему в детстве: «Посмотри, сынок, на небо и землю, и узри, что все это сотворил наш Лорд из ничего. И по образу Своему сотворил человека. Не каждому дано посвятить жизнь молитвам к Нему!».

Кто знает, может, именно сейчас вспомнил Томас те слова матери и устыдился. Может, что-то проснулось в нем из-за того воспоминания?

— Everybody! I am leaving! (Всем говорю! Я уезжаю!) — Томас сел и завел мотор; все, и даже Грег, нехотя, потянулись к машине.

Через несколько минут все стихло.

Матушка опустилась на ступеньки крыльца. Светлеющее ночное небо дышало глубоко и безмятежно. Над кустом сирени засияла предутренняя звезда: ни Робин, ни ее тени там не оказалось. Ванесса присела рядом. Матушка положила теплую ладонь на ее руку — сколько неизъяснимого было в этом молчаливом прикосновении! Вот она, открывающая смысл жизни минута? Удержать бы ее! Совершенно явственно — без подсказок воображения и болезненных намеков галлюцинаций — Несса ощутила, как все в ней невидимыми нитями соединилось со всем в мире, так что образовалось одно, единое, непротиворечивое, нераздельное, неумирающее целое. Залилась ровным, румяным покоем ее душа, и, легко преодолевая старое притяжение одиночества и разделенности, обрела она невыразимое чувство родства. Хотелось плакать от этого чувства, которое описать невозможно, как невозможно описать нежность. Но нежность можно передать — так бережно и благоговейно передается от одного к другому семейная реликвия. Вот что любовь делает с человеком! Делает его таким, какого не убоятся райские серны.

Глава 35 «Да возвратятся сердца отцов к детям их»

Кстати, о женской красоте. В лицах записных красавиц мира, сверкающих нестерпимо яркими молниями там и сям, посягающих на тайну и претендующих на признание, нет того, что есть в тихом лике матушки Агафьи — отражения вечности. Его одухотворенность пробуждает и мой дух, и от долгожданного тепла начинают плавиться ледяные айсберговые наросты на сердце, и обнажается его метафизическая глубина. Лишь на той глубине возможно человеку окунуться в истинную любовь. И только там с изумлением обнаруживаю я, что настоящая красота ничего не имеет общего с проявлением плоти — ни с чем, что конечно и временно.

В облике матушки, так прочно запечатленном в моей памяти, вопреки времени, — с заботливым склонением головы, непринужденной, всегда чуть виноватой улыбкой на бледных добрых губах, с согревающим изнутри взглядом и особенным выражением всегдашней готовности к чему-то чрезвычайно важному — к чему? — что может случиться со дня на день, с часу на час, — во всей ее простой, прекрасной сущности и по сей день видится мне отблеск моего личного спасения.

* * *

Но что лицо Ванессы? Каким оно стало после грехопадений и коротких (всего лишь в несколько мгновений), но потрясающих, как неожиданная отгадка, духовных прозрений; после ножевых ран и операций, после выздоровления и жестоких атак отчаяния? Какое лицо получила она в разгар борьбы за душу свою — осветлилась ли прощением или почернела от жажды мести?

Хорошо, что в домике матушки Агафьи нет зеркал, кроме узкого прямоугольного осколка в туалетной комнате: как ни поворачивай голову — ничего не разглядеть, лишь красновато-белесые разводы — по щекам ли, по мутной ли от старости поверхности самого осколка.

Хорошо, когда временное, в том числе собственная внешность, уже не имеет над тобой прежней власти. Кожаные ризы, в конце концов, спадут, и что останется по окончании земного их срока — дух добра или дух злобы — не все равно теперь.

Но и запретить себе не думать о шрамах — иногда выше сил. Физическая привлекательность, когда-то воспринимаемая Ванессой, как само собой разумеющееся, как естественный и должный дар, и дававшая столько незаслуженных привилегий и симпатий со стороны и незнакомых людей, утрачена навсегда, и ничего тут поделать нельзя. Да не была ли внешняя красота лишь своеобразным экзаменом, проверкой? И сейчас — это новое лицо, которое даже на ощупь кажется чужим и отталкивающим, и все то немыслимое, произошедшее в ночлежке, — тоже случайны ли, или предусмотрены Всевышним для ее же блага? Так бы, наверное, верующий рассуждал. И Несса знавала таких — абсолютно и без остатка смиряющихся пред Богом, какие бы испытания и страдания ни выпадали на их долю. От Вассы слышала историю одной парализованной женщины, начинающей каждый день с прославления Бога. Но достаточно ли у нее самой веры, чтобы не отгородиться и не обозлиться — на Него, прежде всего, и на те условия — по человеческим меркам жестокие и несправедливые, на основании которых только и может существовать этот мир? Выдержит ли она это испытание, или, как Робин, сравнявшись теперь с ней в ущербности, закроется в скорлупе, ненавидя и себя, и всех вокруг.

Однако странный стыд перед матушкой Агафьей (не потому ли и привезла Нессу к себе, ожидая от нее таких вот усилий?) не дают закрыться, а подталкивают выйти на свет Божий. «Не бойся, — будто говорит она своим теплым взглядом, словно ребенку, начинающему делать первые шаги, — я с тобой»... и поддается страх быть отверженной, и переступает Несса порог дома после горьких минут осознания своей утраты.

Что ж, каким бы ни было лицо Ванессы, отныне все в нем бесхитростно — ни макияжа, ни обмана искусственных теней, ни зазыва, ни тщеславия. Хотя есть один где-то на земле, перед кем она помедлила бы предстать в нынешнем своем виде.