Густая, тяжелая подступила тошнота. Что же это ее в последнее время так странно тошнит? Откуда эта навязчивая дурнота по утрам? Она явно нездорова, но, может быть, это просто — нервы? Несса заставила себя попытаться выйти на террасу, на воздух, но ноги не слушались, пол под нею вдруг задвигался, закачался то в одну, то в другую сторону, запрыгали, искривляясь, как бывает на испорченной видеопленке, предметы вокруг, и поплыли круги в глазах — красный в центре размножал желтые по краям. Ей показалось, что она теряет сознание, и, чтобы не упасть, она начала опускать отяжелевшее тело вниз и, наконец, легла навзничь, пребывая еще в себе, но, уже предчувствуя уход, улет, ощущая, как холодная испарина вдруг пробила ее несколько раз изнутри, словно выстрелами.

Артур не спал предыдущую ночь, и впервые ему не хотелось смотреть на жену ни вечером, ни утром, когда он уходил из дома: обида и стыд (странно, будто это он, а не она, был уличен в супружеской измене, он — не она, жил двойной жизнью, таясь и скрываясь, как вор) мучили его. Он не смог заставить себя пойти в офис, хотя ждали его там неотложные дела и встречи, а поехал к океану, в места, которые любил с детства, бродил там бесцельно, пытаясь разобраться в том, что произошло. Какой банальной теперь казалась ему его собственная жизнь! Преданный муж и предающая жена, другой мужчина, тривиальный треугольник... Такие истории всегда прежде вызывали в нем лишь недоумение. Он думал, что измены — атрибут чисто плотской, животной жизни. Там, где есть настоящая любовь, измены быть не может. Любя Нессу беспредельно и возвышенно (не существовало ничего, что он не желал бы или не способен бы сделать для нее), не мог и представить, что такой любви ей будет недостаточно... Ему верилось, что она, избранница его, соткана из особой, высшей материи, драгоценной тем, что вплетена в ту материю чистая, духовная нить. Теперь же видел и Ванессу, и их совместную жизнь иначе, в преломлении плотской лжи, тайного обмана и с горечью признавался себе, что, в сущности, не знает и никогда не знал женщину, на которой женился, но — и это горькое, вынужденное признание, к удивлению и даже какому-то немому ужасу, сознавал он, уже ничего не могло поменять в его чувстве к ней. Он заглядывал внутрь себя, вглубь своего сердца, и ощущал рядом с горем — любовь, любовь и беспрерывную любовь...

Артур решил ни о чем не спрашивать. Он не готов был к разговору, за которым мог последовать разрыв. Шок от увиденного был настолько сильным, что ему нужно было время, чтобы от него отойти и прийти в себя. Пока у него даже не было подходящих слов для выяснений и объяснений. Втайне он надеялся, что ошибся. Но ясная мысль, которая брала верх над желанием самообмана, подсказывала, что ошибки не было, и жена его неверна ему и состоит в связи с русским. Как долго эта связь продолжается? Как давно они знают друг друга? Может быть — и он вспомнил свою безотчетную тревогу и подозрительность в тот день, когда Майкл в первый раз привел русского в их дом, — может быть, они знали друг друга раньше, еще в России? И если это так — какая роль ему уготована в этом клубке? Он гнал от себя дурные предположения, пытаясь справиться с обидой. Сумеет ли он когда-нибудь простить ее? И сознавал, что не в состоянии не простить. Только нужно ли Ванессе его прощение? Может, те отношения зашли так далеко, что для нее дилемма уже не в том, чтобы признаться или не признаться, просить прощения или не просить, а в том, с кем остаться: с ним или с «русским»? Разве одна мысль об этом — не нож в сердце? Оказывается, не в силах его было уступить свою любовь, пусть даже поруганную, кому бы то ни было. Не в силах его было разлюбить ту, вокруг которой творилась с некоторых пор вся его жизнь. Падший кумир его. Падший ангел, но все-таки ангел, нет, не тот, что охраняет, а тот, кого нужно — ну, почему он верит в это, несмотря ни на что? — необходимо охранить, уберечь... Может, сейчас, сильнее, чем прежде, верит в это... Не знал он, что уже простил, иначе бы не решил вернуться домой, чтобы самому, неутешному, утешать ее...

Артур вошел и сразу ощутил настороженную тишину — такую тишину, какая бывает лишь в пустых домах. Ну вот, теперь это станет частью его существования, подумал он, подозрительность и ощущение пустоты... Но ведь он сделал свой выбор. Не так ли? А, что если она снова уехала к тому? И все время, пока он бродил вдоль океана и мучился муками ее измены, они, там, были вместе и, может, ей и в голову не пришло вспомнить о нем... Обойдя комнаты, он вдруг заметил, что оконная штора застряла в проеме двери, ведущей на террасу, и сквозь обнаженный фрагмент прозрачно-блестящего стекла увидел Нессу, лежащую на полу лицом вниз. Почему-то образ Эрики мгновенно мелькнул перед глазами, тот образ, который он после ее самоубийства так упорно гнал от себя — последний прыжок и то, как распростерлось безжизненное тело на внутреннем дворе тихого отеля... тело той, с кем рос, кому доверял. Неужели до такой степени хрупка человеческая жизнь? Артур рванулся к Нессе с одной только мыслью: «Только не она, только не она...».

В первую минуту ему показалось, что дыхания уже нет, но он мог и ошибаться, восприятие было неадекватным, от страшного волнения дрожали не только руки — дрожало, подпрыгивало даже зрение, и все расплывалось в глазах. Он заставил себя собраться и вызвал «скорую», врачи приехали быстро, делали искусственное дыхание, возбужденно переговаривались, давали команды угасающему сознанию пациентки, снова собирались и громко считали до трех, снова напрягали свои аппараты и напрягались сами, пытаясь развернуть вспять уходящую жизнь...

Артур сел в углу, не воспринимая происходящее, не зная, как соотноситься с ним. Словно ядовитые грибы, набухали мысли, наполняя все внутри белым, бесконечным отчаянием: «Я не спас ее, не сумел спасти. Она отравилась»... «Не по Сеньке — шапка», — так, кажется, однажды сказал Майкл о нем? В шутку, конечно. Но в каждой шутке есть доля правды. Тогда Артур, только начинающий понимать русский, не до конца уловил подтекст той поговорки, а сейчас обидный смысл и издевка обнажились вдруг перед ним. Может быть, с самого начала было в их отношениях с Ванессой нечто очевидное для других и не увиденное им? Ведь он лишь любил. Не замечая того, что творилось вокруг его любви. Любил, не рассуждая, не взирая ни на условия, ни на условности. И если такая любовь не спасает и не лечит, тогда что же спасает и лечит?

Крик медсестры прервал неожиданно бессвязное течение мыслей и ощущений: «It’s good, it’s good…», и Артур резко поднялся, тело его зазвенело от напряжения.

— Сэр, мистер Файнс, вашей жене лучше, — сказал выездной врач, подойдя к нему через несколько минут и тронув его за плечо. — Сердцебиение восстановилось. Но мы должны увезти ее в госпиталь для обследования.

И, пропустив полчаса своей жизни (что пролетели в каком-то бессмысленном полубредовом состоянии), когда Ванессу несли на носилках, укрытую больничными простынями, когда почти неузнаваемая, осунувшаяся, с печатью тяжелой, внутренней борьбы на бледном лице она лежала в машине «скорой», и он сидел рядом и, держа ее бережно за руку, шептал, наклонившись: «Ш-ш-ш — ш-ш-ш... все будет хорошо...», когда малейшая неровность на дороге вызывала в нем самом физическую боль и протест, потому что могла навредить ей — только в госпитале, в зале для посетителей, он начал приходить в себя, понимать, где он и что он. И весь обратился в ожидание: что покажет обследование. Ожидание протянулось в вечность и поплыло там одинокой лодкой, в которой он немо пребывал совершенно один. Слава Богу, теперь мыслей не было. Была только одна трепещущая где-то глубоко в сердце надежда, что Ванесса — вне опасности. И вот наконец открылась дверь, и врач направился к нему с неподдающимся разгадке выражением, и подошел, и молчал, как показалось, недопустимо долго, но потом все же сказал, разбивая и выделяя особой интонацией каждое слово:

— Мистер Файнс, ваша жена чувствует себя лучше. У нее было критическое состояние, но сейчас опасность позади. Думаю, что обморок не повредил беременности...

Что слышал он? Ну, конечно, врач оговорился, или это у него самого — звуковая галлюцинация от пережитого стресса? Но доктор продолжал:

— Все же настоятельно советую вам поставить ее на учет к хорошему гинекологу, возможно, даже положить на несколько недель на сохранение. Медсестра проведет вас в палату.

И Артур пошел вслед за девушкой в больничной униформе сероватого оттенка, глядя ей в спину, и та открыла перед ним дверь, приглашая, но он задержался на несколько секунд, решая: в качестве кого войдет — палача или жертвы — и, вспомнив, что сказал ей однажды, в день, когда делал предложение: «Я не оставлю тебя, что бы ни случилось всегда буду с тобой...» — шагнул через порог.