показалось ужасным в своей жизнерадостности.

– В нашем деле бывает всякое, – мрачно сказал Марио. – Неудачное движение – и

бум! Вот ты на центральном манеже, на пике мира – а в следующую минуту

становишься никем. Если со мной такое случится, лучше уж сразу свернуть шею, да и все на этом.

– Ну ты скажешь! – разозлился Томми.

Он дрожал: в маленькой темной комнате было холодно.

Встав, Марио наклонился расстегнуть чемодан.

– Вообще-то, я ничего такого не имел в виду. Джо, конечно, не позавидуешь, но

сейчас он в порядке, прекрасно справляется. Не горюет. Иногда приходит на нас

посмотреть и позволяет Барби учиться летать. Наверное, я просто расстроился, что Лисс не приехала. Очень хотелось с ней повидаться.

Он помог Томми разобрать полки и разложить одежду. Когда они задвинули

последний ящик, Марио поднялся.

– А теперь пойдем смотреть зал.

Ступеньки, ведущие в заднюю часть дома, были узкие и пыльные, резные

двойные двери в конце лестницы потемнели от грязи – странный контраст с

идеальным порядком остальных помещений. Двери заскрипели, когда Марио

повернул ручку. Потом он налег на одну из створок всем весом, и она

распахнулась, открывая их взглядам невероятно просторный зал.

Переступив порог, Марио расшнуровал туфли.

– Одно из главных правил дома. Кидай в тот ящик, Томми.

Ящик был из грубых досок с печатью «Яблоки от Кейта» на боку. Но подбитое

войлоком дно позволяло ему скользить совершенно бесшумно.

– Папаша Тони каждый декабрь шлифует пол, – объяснил Марио. – И сохрани

Господь человека, посмевшего наступить на него в обуви. Папаша помнит

каждый отпечаток подошвы.

Марио щелкнул выключателем. Флуоресцентное освещение было здесь

единственной современной вещью. На стенах, в окружении литья и старинной

резьбы в стиле рококо, висели большие зеркала в потемневших золоченых рамах

– память о бывшем назначении зала. Стены были огромны, а зеркала, отражая

орнамент и огни, делали их и вовсе бесконечными. Целое море отполированного

до глянца паркета светилось под лампами. Томми, привыкший к самодельным

тренировочным залам, мог только рот от изумления открывать.

В дальнем конце помещения был установлен аппарат, под ним лежал большой

сверток в мешковине – страховочная сетка. Зал был столь огромен, что аппарат

ее не загромождал, и сам не казался громоздким. С потолка свисали канаты и

веревочная лестница. Футах в пятнадцати наверху крепилась одиночная

трапеция. Другая была на высоте восьми футов, и под ней лежал толстый мат.

– Для детей, – объяснил Марио.

Бесшумными из-за носков шагами он вывел Томми на середину пола и показал

вверх. Над дверью, через которую они вошли, был небольшой балкон.

– Когда-то там сидели музыканты, и туда можно пройти из передней части дома.

Неплохой наблюдательный пункт, но насчет этого есть правило. Тебе, наверное, покажется, что здесь хуже, чем в армии – со всеми этими правилами. Но на самом

деле вне зала тут сплошная свобода. Главное, слушаться бабушку, а в остальном

– хоть на голове ходи. Но в этом помещении действуют строгие правила, и мы их

выполняем.

Марио, кажется, ждал ответа, и Томми сказал:

– Приходится, наверное.

– Ага. Если правило кто-нибудь нарушает – любой, хоть сам Папаша Тони, хоть

Клэй – пиши пропало. Становишься на четвереньки и полируешь пол. Звучит

глупо, но работает на удивление. Пол большой. Поползаешь по нему раз, максимум два, да еще под градом издевок – и это правило уж точно больше не

забудешь.

– А какие вообще есть правила? – встревоженно поинтересовался Томми.

– По большей части логичные и необходимые, – Марио распахнул двери. – Вот тут

раздевалка. Мы ее так называем, хотя семья в основном переодевается в

спальнях. Но Папаша Тони тренировал многих гимнастов. Пару сезонов у нас

здесь был настоящий проходной двор. А это реквизитная, – он показал каморку, пахнущую пылью, металлом, пенькой и канифолью. – Держим здесь лишнее

оборудование. Когда-то тут были комнаты слуг. А сейчас, – в голосе Марио