профундо цветных рабочих с меланхоличным джазовым ритмом их бесконечного

«Берите, встряхните, привяжите, не-е-е задерживайтесь!»

Как и предсказывал Джонни, у всех хватало дополнительных обязанностей.

Разумеется, они участвовали в параде-алле. Как акробаты, способные без труда

балансировать, Томми и Джонни оказались на самом верху платформы, изображающей клипер. Одежда их ограничивалась тюрбанами и набедренными

повязками. Анжело, наряженный в восточный халат и тюрбан, ездил верхом с

группой янычаров. Папаша Тони, одетый в костюм раджи, правил фаэтоном в

компании четырех прелестных девушек из воздушного балета. Стелла выполняла

традиционное задание по-настоящему опытных гимнасток – стояла на шее слона.

А Марио к его явному отвращению – он протестовал, но тщетно – досталась

самая незавидная роль в любом цирке: езда на верблюде.

Помимо этого, после разговора с Коу Вэйлендом, распорядителем воздушных

номеров, Томми выступал в эквилибре в одном из колец, пока знаменитая

испанская труппа занимала центральный манеж. Этот номер, включающий Коу

Вэйленда, Джонни, Томми, Марио и Стеллу, на афише значился как «Гарднеры».

Со всеми этими переменами и новыми поручениями каждый день превращался

для Томми в гонку с пылью, спутанными трико, завязавшимися в узлы шнурками и

временем. Он постоянно куда-то торопился.

И все же первые месяцы нового сезона стали для него периодом спокойствия, которое наступает в жизни всякого – тихой гаванью, островком безмятежности и

тишины. После бурь своего пятнадцатого лета он наивно изумлялся наставшему

покою и в шестнадцать лет чувствовал, что повзрослел.

Несмотря на вечную сутолоку и нехватку личного пространства, между ним и

Марио больше не было столь сильного напряжения и недовольства. Они всюду

появлялись вместе, и никому даже в голову не приходило, что они не братья.

Заблуждение это подкреплялось постоянно: тем, как Анжело распоряжается

обоими на репетициях; немедленным ребяческим повиновением Томми каждому

слову Папаши Тони; самой открытостью их взаимной любви, из-за которой она

выглядела более невинной, чем была на самом деле. В контракте Томми был

прописан как Томас ЛеРой Зейн, младший, выступающий под именем Томми

Сантелли, а Марио и Джонни – Мэттью Гарднер и Джон Б. Гарднер, выступающие

под именами Марио Сантелли и Джонни Сантелли. Даже цирковые, знакомые с

Папашей Тони не одно десятилетие, верили, что Томми просто один из внуков

Сантелли. Табличка на двери их купе гласила: «МАРИО И ТОММИ САНТЕЛЛИ, ЛЕТАЮЩИЕ САНТЕЛЛИ», точно так же, как на соседней двери было написано

«ТОНИО И АНЖЕЛО САНТЕЛЛИ», и Марио на людях говорил о Томми

исключительно «мой братишка». Долгими ночами, вместо того чтобы спать, они

разговаривали в своем крохотном купе, и время от времени вместе засыпали на

нижней полке. Голова Марио покоилась у Томми на плече, а колеса поезда

стучали, оставляя позади округи и целые штаты. Лишь изредка старая тень

пробегала по лицу Марио в темноте, заставляя Томми ощутить былое

отчуждение, но ощущение это было мимолетно.

– О чем тебе говорят гудки паровоза, ragazzo?

Томми поразмыслил.

– Они говорят: «Я одино-о-ок, одинок!»

– Ну, так скажи им, пусть не врут. Я ведь здесь.

Марио обнимал его, и тень исчезала.

Только однажды во время длинного ночного переезда, когда дождь заливал

черное стекло, а Марио вертелся, не находя себе места, потому что днем

попробовал тройное и упал (он ненавидел, когда такое случалось на

представлении, хотя на репетициях относился к неудачам легко), он заговорил о

прошлом.

– Слыша гудки паровоза, я снова чувствую себя маленьким. Знаешь, я вырос в

железнодорожном цирке.

– Знаю. Люсия рассказывала.

– Мы с Лисс считали, что поезд говорит: «Andiamo, me vo, ma non so dove».

Томми достаточно знал итальянский, чтобы перевести: «Вперед же, я еду, но не

знаю куда».

– Меня это пугало. Ложиться спать и не знать, где мы проснемся. Лисс пыталась

объяснить, что это неважно, потому что мы все в поезде и все вместе, но я все