— Думаешь, девочки будут залезать к тебе в постель, когда останешься без копыт? — с сомнением спрашивает Порта.

— Я им наплету такую героическую историю о том, как остался без ног, что они растают от восхищения. В постели ноги не главное.

— Пожалуй, ты не так уж глуп! — думает вслух Порта.

У нас уходит почти два часа на то, чтобы пройти жалкие три километра. Даже у Мозера как будто кончаются силы. Он валится на землю, будто пустой мешок, как и все мы.

Я достаю свой кусок мерзлого хлеба. Все пристально наблюдают за мной. Я смотрю на него, откусываю чуть-чуть и передаю Порте. Хлеб обходит по кругу всю нашу группу. Каждому по кусочку. Может, нужно было съесть его, когда никто не видел? На марше? Сделать этого я бы не смог. Не смог бы после этого оставаться в роте, когда вернемся. Съесть его, когда у них ничего нет, означало бы, что я больше не смогу смотреть им в глаза. Кроме фронтового братства у нас ничего не осталось. От него зависит жизнь.

— Порта, что бы ты сделал, если б война окончилась в эту минуту? — спрашивает Профессор.

— Она не окончится, — категоричным тоном отвечает Порта. — Будет длиться тысячу лет и еще год.

— Ни в коем случае, — возражает Профессор. — Конец войны наступит внезапно. Как происходит железнодорожная катастрофа. Что стал бы ты делать, если б тебе сейчас сказали, что война окончена?

— Сынок, я бы нашел себе покладистую демобилизованную русскую женщину, и она бы у меня решила, что боевые действия начались снова.

— Правда? — удивленно спрашивает Профессор.

— Не думаешь, что это было бы приятно? — усмехается Порта. — Для большинства из нас этого вполне достаточно.

— А ты? — обращается Профессор к Малышу.

— То же самое, что и Порта, — отвечает Малыш, посасывая кусочек льда. — Важнее женщин нет ничего на свете. Будь они с нами на фронте, так по мне пусть бы война сто лет длилась. Возвращаясь к твоему вопросу, я, может быть, немного отдохнул бы перед тем, как отделать какого-нибудь генерала!

— Тебя посадили бы, — говорит Барселона.

— На месяц за нарушение общественного порядка, — оптимистично отвечает Малыш. — Я охотно отсидел бы тридцать суток за удовольствие надавать пинков в пах одному из этих ублюдков с красными петлицами.

— Я бы снял номер-люкс в отеле «Четыре времени года» и умер бы от смеха при виде рож служащих, когда не смог бы оплатить счет, — объявляет Барселона, и лицо его светится при этой мысли.

— Я бы немедленно поступил в военную академию, — решительно говорит Хайде.

— Но туда придется сдавать вступительные экзамены, mon ami, — говорит Легионер.

— Мне нужно туда поступить, и я поступлю! — злобно кричит Хайде. — Отец мой был пьяницей, почти всю жизнь сидел то в одной, то в другой тюрьме. Мать была вынуждена стирать грязное белье чужим людям и мыть полы у богатых. Я поклялся добиться самого высокого чина и потом отомстить этим свиньям!

— Где ты возьмешь деньги, чтобы жить, пока будешь сдавать экзамены? — спрашивает практичный Порта.

— У меня вычитают семьдесят пять процентов жалованья. Вкладывают в облигации военного займа под двадцать процентов. Это ведется с тридцать седьмого года.

— В тридцать седьмом году не было облигаций военного займа, — возражает Порта.

— Да, не было, — говорит Хайде, — но у нас был пятилетний план. Получая жалованье, я откладывал деньги.

Он достает из кармана банковскую книжку, и она идет по кругу. Записи в ней только черными чернилами.

— Надо же! — удивленно восклицает Порта. — Ни одной красной цифры. Если раскрыть мою, то нужно надеть темные очки, чтобы защитить глаза от красного цвета!

— Откуда ты знаешь, что годишься для военной карьеры? — наивно спрашивает Малыш.

— Гожусь, — категорически заявляет Хайде. — Через десять лет, когда вас снова призовут, я буду начальником штаба дивизии.

— Отдавать тебе честь мы не будем, — холодно говорит Малыш.

— И не нужно, — надменно отвечает Хайде.

— То есть ты даже не будешь узнавать нас, когда станешь начальником штаба? — поражается Малыш.

— Не буду иметь такой возможности, — гордо говорит Хайде. — Я буду принадлежать к другому классу. Человеку приходится постоянно сжигать за собой корабли.

— Будешь сжимать губы, как оберст Фогель? — спрашивает Малыш, глядя на Хайде с таким восхищением, словно Юлиус уже служит в генеральном штабе.

— Сжимание губ тут ни при чем, — отвечает Хайде с самодовольным видом. — Это вопрос личной гордости.

— Будешь ходить с моноклем в глазу, как «Задница в сапогах» [119] ? — спрашивает Порта.

— Если у меня ослабеет зрение, в чем я сомневаюсь, то буду носить монокль на прусский манер. Я против того, чтобы офицеры носили очки. Они только для конторских служащих.