— Видел бы его Адольф! — говорит Порта.

С разрывающимися легкими мы продолжаем бежать к лесу. В нем безопаснее, чем в открытых полях. Пороша окутывает нас, словно колючий саван. Раздаются команды на русском языке, и мощные моторы яростно ревут.

Ужас гонит нас дальше. Каждая мышца горит, словно в огне.

Часа через два обер-лейтенант Мозер отдает приказ о пятнадцатиминутном отдыхе.

Запыхавшиеся, усталые, мы валимся на месте. Несмотря на лютый мороз, по нашим лицам катится пот, одежда липнет к телу.

— Проклятые вши! — бранится, отчаянно корчась, Порта. — Чуточку тепла — и эти мелкие партизаны носятся как сумасшедшие. Ощущение такое, будто оказался в центре маленькой мировой войны.

— Может, так оно и есть, — говорит Малыш, поднимая для осмотра двух крупных особей. — Вот эта, с красным крестом на спине, — коммунистическая вошь. Эта серая тварь — нацистская. Не такие уж они сумасшедшие. Когда проголодаются, они останавливаются и кормятся на поле боя. А мы не можем есть землю и деревья. Вши умнее нас!

— Mille diables, нельзя же вести войну на грядках, — возражает Легионер.

— Можно было б, если б треклятые генералы взяли на себя труд подумать об этом, — рассуждает Малыш, — только этим самодовольным ублюдкам нельзя докучать.

Не слышно ни звука, лишь ветер жалобно стонет в вершинах елей.

Мозер расстилает грязную карту и подзывает Старика.

— Смотри, Байер! Деревня, которую мы только что миновали, — Нивское, — указывает он карандашом, — а вот деревня, где располагался штаб дивизии. Только думаю, его там уже нет.

— Уверен, что нет, — улыбается Старик. — Штабистам не нравится, когда поблизости рвутся снаряды.

— Если бы только знать, где теперь проходит немецкая линия фронта! — продолжает обер-лейтенант.

— Немецкий фронт? — говорит Порта. — Кто сказал, что какой-то немецкий фронт существует?

— Неужели думаешь, что все пропало? — нервозно спрашивает Барселона.

— Не исключено, — отвечает Порта. — Германия всегда рано или поздно терпит неудачу. Это традиция. Поэтому мы вполне можем потерпеть неудачу как под Москвой, так и позднее. Потом наступит время, когда многие захотят отдать все, лишь бы незаметно скрыться, и генералы станут менять свои звезды на ефрейторские нашивки.

— А почему у нас на пряжках ремней написано «С нами Бог»? — наивно спрашивает Малыш.

— Потому что больше никого с нами нет, — объясняет Порта. — Он позаботится о том, чтобы мы не победили. Чтобы не слишком задирали нос. Как только мы получаем как следует по башке, тут же становимся хорошими, милыми людьми. Лет на двадцать пять или около того.

— Это правда? — бормочет Малыш. — В самом деле, мы, немцы, сплошное дерьмо? — И проводит по лицу большой, грязной ладонью. — Знаешь, если подумать над этим, все немцы, каких я знаю, гнусные ублюдки!

— Спасибо за комплимент, — говорит Порта.

— Я имею в виду не тебя, себя и большинство из наших, а треклятого немца, черт возьми! Ты понимаешь, о чем я. Трудно ведь ломать голову над такими вещами, правда? — добавляет он чуть погодя.

— Я уже говорил, тебе лучше всего аккуратно упаковать свой мозг и отправить домой. Пусть за тебя думают другие, — советует Порта.

— Так будет проще всего, — признается Малыш.

— Взять оружие! Колонной по одному за мной! — командует Мозер, засовывая карту в планшет. — К рассвету выйдем к своим, — оптимистично обещает он.

Ветер воет в лесу, неся громадные тучи снега. Деревья трещат от холода и лопаются с резким звуком.

Мы идем всю ночь и почти весь следующий день. Неторопливые русские сумерки словно бы беззвучно спускаются с серых туч.

Ветер хлещет нас ледяными кристаллами, безжалостный мороз покрывает наши лица инеем. Мы похожи на чудовищ из какого-то фантастического мира.

Еще два шага, говоришь себе, и я свалюсь. Но продолжаешь идти. Тебя гонит страх перед местью русских. Мы лежим в снегу, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, и прислушиваемся к доносящимся из темноты звукам. Громадные ели и сосны высятся над нами, словно насмешливые великаны.

— Который час? — спрашивает весь занесенный снегом Легионер.

— Два часа, третий, — рычит Порта, втискиваясь плотнее между Стариком и Малышом. Он такой тощий, что мороз пробирает его до костей.

— Naldinah Zubanamouck [111] , — ворчит Легионер.

Какой-то артиллерист-ефрейтор зовет мать. У него обморожены обе ступни. Нам приходится нести его повисшим между двумя людьми. У многих на местах обморожений язвы, они ковыляют, опираясь на палки. Порта считает, что мы умерли несколько дней назад и стали оборотнями, идущими непроизвольно. Будто куры с отрубленными головами. Мы столько ходили в жизни, что переставляем ноги и после смерти!