— А с ней как быть? — спрашивает Старик, указывая на девушку все еще с петлей на шее.

— Расстрелять! — свирепо кричит Хайде. — По международному соглашению и правилам войны расстреливать гражданских, взявших в руки оружие, законно. И фюрер сказал, что большевиков нужно уничтожать всеми возможными средствами.

— Пинка ему в задницу! — предлагает Порта, не уточняя, кого имеет в виду — Хайде или фюрера.

— Я сожалею о том, что произошло с вами, — вежливо говорит Мозер девушке, когда ее приводят в комнату. — Вы, разумеется, предстанете перед должным образом назначенным военно-полевым судом. Пока вы в моей роте, с вами ничего не случится.

Порта переводит это на ломаный русский, но видно, что девушка понимает по-немецки.

— Разрешите доложить, герр обер-лейтенант, — говорит, усмехаясь, Порта, — эта партизанка посылает вас куда подальше, кроме того, я должен сказать вам с обычными любезностями, что живым из России вам не уйти!

Мозер пожимает плечами и уходит со Стариком в другой конец комнаты. Он не может понять этих политических фанатиков и все еще думает, что войну можно вести благородным образом.

В печи потрескивают толстые поленья, согревая комнату с низким потолком. Порта, разумеется, расположился за печью. Партизанка находится в углу позади него, поэтому, чтобы убежать, ей придется сперва перелезть через Порту.

Легионер возвращается с поста. Вид у него возбужденный.

— Порта! — негромко окликает он.

— Я здесь, в каморке прислуги, — усмехается Порта из-за печи.

— Saperlotte [124] , пошли скорее, — шепчет Легионер. — Я нашел продовольственный склад!

— Kraft durch Freude! Die Strasse frei! [125] — восклицает Порта. — Шевели ногами, сынок!

— Я с вами, — говорит Малыш, он мгновенно проснулся и выскочил из-под одеяла, не дожидаясь приглашения.

Мы бесшумно выходим из дома.

— Что скажете об этом? — спрашивает Легионер, убрав несколько досок.

Мы с отвисшими челюстями смотрим на стопы ящиков. На них написано по-английски: «America salutes Russian People!» [126]

Мы осторожно поднимаем ящики.

— Консервы, — говорит с сияющими глазами Порта. — Тушеная говядина, ананасы, груши, моя любимая еда!

Внезапно Малыш напрягается. Выпускает из рук ящик и совершает громадный прыжок за сугроб.

— Бегите! — орет он. — Тикает!

— Что значит тикает? — спрашивает Порта из-за ящиков. — Можно подумать — гангрена у него не в ногах, а в мозгу!

— Бомба с часовым механизмом тикает у вас под ногами! — вопит Малыш из сугроба.

Порта молниеносно выскакивает из отверстия между ящиками и выбегает. Ноги его работают, как шатуны. Он буквально пробуравливает себе путь к сугробу.

— Тикает еще? — спрашивает он Малыша. — Может, это стучал дятел, пытавшийся добраться до моих груш?

— Насчет дятла не знаю, — отвечает Малыш, — но часовой механизм тикает. Думаю, бомба взорвется с минуты на минуту.

— Бомба с часовым механизмом не опасна, пока не перестала тикать! — неистово кричит Порта и хорьком спускается в то отверстие, из которого выскочил.

— Им не взорвать все мои консервированные груши! — кричит он, вскидывая на плечо ящик. И едва добегает до сугроба, кажется, что весь мир взорвался изнутри. К небу с невероятной силой взлетает столб пламени, разбрасывая во все стороны ящики и консервные банки. На нас валится град консервированных фруктов и кусков мяса. Банки с острыми, как нож, краями летят шрапнелью между домов.

— Гнусный, подлый трюк, — разочарованно вздыхает Порта, когда мы встаем и смотрим в оставленный взрывом черный кратер. — Ивану я этого долго не забуду!

Малыш пробует кусок мяса, но с гримасой выплевывает. Оно отдает селитрой.

Мы открываем ящик Порты с консервированными грушами, и наши лица озаряются, когда обнаруживаем, что там тридцать банок. Едва приканчиваем одну, Малыш вновь предостерегающе кричит:

— Опять тикает! Прячемся!

Словно мякина под ветром, мы уносимся и укрываемся за большим сугробом.

Второй взрыв сильнее первого.

Дом за складом взлетает в воздух и скрывается за вершинами деревьев. Разлетаются бутылки с коктейлем Молотова. Вспыхивает фосфорное пламя.

Едва затихает звук взрыва, мы вскакиваем и бежим к домам, где находится парализованная шоком рота.

Едва начинаем рассказывать о том, что произошло, раздается крик часовых:

— Тревога! Партизаны!

Из темноты строчат пулеметы и автоматы, ночь оглашают крики раненых. От дома к дому перебегают темные тени. Звенят стекла, вспышки взрывов разрывают тьму. Дома вспыхивают и ярко горят.