– Н-нет... Просто я вдруг подумал, что ты сможешь когда-нибудь вот так же улететь и... не вернуться.

– Оставить вас одного?!

– Да...

– Разве дочь может покинуть своего отца?

– Это бывает сплошь и рядом.

– Да, пожалуй. Но... я же вам... не дочь.

– Я понимаю...

Г

– Понимаете? Ничего вы не понимаете. Ничего!
– ока вдруг всхлипнула и побежала к дому.

– Нуэла, постой! Постой, Нуэлочка!
– он догнал ее лишь у самого крыльца, обхватил ее вздрагивающие плечи.
– Что с тобой, родная? Я чем-то обидел тебя?

– Да разве вы можете кого-нибудь обидеть?
– промолвила Нуэла, глотая слезы.
– Просто я... Просто я забылась немного. Это бывает после полета. Простите, пожалуйста. И спокойной ночи, - она поцеловала его в щеку и побежала к себе наверх в мансарду.

Он медленно прошел в гостиную, не зажигая света, опустился на диван. Голова у него шла кругом от того, что он только что услышал от Нуэлы, в ушах неотступно звенел ее полный отчаяния возглас: «Вы ничего не понимаете! Ничего!».

Что она хотела этим сказать?

«В самом деле, чего же я не понимаю?
– снова и снова пытался он уразуметь смысл ее слов.
– Неужели она имела в виду, что я не понимаю, не вижу ее желания стать больше чем просто моим другом?! Боже, это было бы таким счастьем, о каком я не смею и мечтать. Но разве это возможно при нашей разнице в годах? И разве я осмелюсь когда-нибудь предложить ей что-то в этом роде?»

Радов до сих пор не мог забыть, как несколько лет назад увлекся одной молодой особой и в ответ на свое признание услышал резкое, как удар хлыста:

– А что мне ваша любовь даст?

Нет, он даже мысли не допускал, что нечто подобное может сказать Нуэла, и все же... И все же что-то неопределенное и недосказанное до сих пор оставалось в их отношениях. Впрочем, что касается самого Радова, то все было яснее ясного: он любил ее, любил как женщину, как жену, как самое желанное существо на свете, любил так, как не любил никого и никогда в жизни. А что таится в ее душе?

«Конечно, - продолжал Радов свой внутренний монолог, - она уважает меня, возможно, даже любит по-своему, как можно любить отца, брата, как можно любить из чувства признательности любого другого человека. Но могут ли у нее возникнуть такие же чувства ко мне, как у меня к ней? И не осознание ли ею невозможности более близких отношений между нами явилось причиной ее сегодняшнего срыва? Бедная девочка! Как сказать, как объяснить ей, что

я и не жду от нее ничего большего, чем то, что хочу постоянно видеть ее, заботиться о ней, беречь ее покой и безопасность?

Не жду ничего другого? А если быть до конца честным? Если она вдруг скажет, что встретила и полюбила другого человека, что решила выйти за него замуж? Что тогда? Разве я смогу пережить такое? Нет, я действительно чего-то не понимаю. Абсолютно ничего не понимаю. Но хватит об этом! Нуэла права - от судьбы не убежишь. Что будет, то и будет...»

Он заставил себя раздеться и лечь в постель. Однако сон не шел к нему. Нервы оставались напряженными до крайности. И вдруг до слуха Радова донеслись чьи-то тихие, осторожные шаги. Он насторожился. Шаги в саду? В такое позднее время? Радов выглянул в окно. Там была непроглядная темень. И все-таки он смог заметить, что в полосе света, падающего из окна Нуэлы, мелькнула чья-то тень. И снова все смолкло. Но теперь ему было не до сна. Он оделся потеплее и вышел в сад.

Здесь не было ни души. Свет в окне Нуэлы погас, значит, она легла спать. Звезд больше не было видно. Начал накрапывать дождь. И все-таки он дошел до конца сада, осмотрел калитку. Она была заперта, как всегда. Впрочем, перескочить через нее не представляло ни малейшего труда. Как и перебраться через изгородь участка.

Смутная тревога овладела Радовым. Кому и зачем понадобилось бродить ночью по саду? Воровать здесь было пока нечего, никаких конфликтов с соседями у него не было. Неужели это те, кто подбираются к Нуэле и готовят какое-то недоброе дело?

Но кругом стояла такая глухая тишина, весь сад дышал таким сонным, умиротворяющим покоем, что Радов даже усомнился в том, что только что слышал какие-то подозрительные звуки.

Все дело, по-видимому, в непомерно расстроенном воображении, решил он, поднимаясь на крыльцо. Эдак черт знает до чего можно дойти. Да и Нуэла, скорее всего, разнервничалась только потому, что полетала в небе. Кто знает, как действуют на нее эти полеты.

И все-таки на следующий день рано утром, ничего не сказав Нуэле, он прежде всего осмотрел все дорожки в саду.

Осмотр этот подтвердил самые худшие его опасения: на многих дорожках и кое-где прямо на грядках были отчетливо видны отпечатки подошв больших мужских сапог, которые начинались от границы с соседним участком, проходили под лоджией мансарды, сворачивали зачем-то к хозяйственному сараю и далее вели к калитке сада. Особенно много следов было под самой лоджией, из чего следовало, что обладателя сапог больше всего интересовала комната Нуэлы.

Придя к такому заключению, Радов присмотрелся к следам попристальнее и даже вздрогнул от неожиданного открытия: на них четко просматривались иероглифоподобные отпечатки, какие они с Рындиным обнаружили на дороге, ведущей в райцентр. Но это еще не все. Когда он повернул в дальний конец сада и вышел за калитку, то увидел в траве знакомую пачку из-под сигарет с тем же самым трафаретом: «Мейд ин Дели».