– Надо.

– Догадайся сама. Он, она и автомобиль, чаще всего, наш, отечественный. Представь?

– М-да, чего уж там представлять, черт, - бормочу.

И самые скверные предчувствия о Танечке, как серная кислота, плеснувшая в хлопковую коробочку души...

Отделение милиции располагалось в здании, схожим на школу: - заборчик из бетонных решеток, заставленный авто с проблесковыми маячками двор, парадный вход с большим выразительным козырьком, широкие коридоры. Впрочем, это и была школа. Очевидно, катил такой вал преступлений, что власть была вынуждена занимать классы и аудитории, предназначенные для будущего России.

Наше появление не произвело должного впечатления. Рядовой и офицерский состав занимался невыразительными "земными" проблемами и был далек от проблем коварной Высокой моды. Крепкий запах кирзы, ваксы, казенщины, мата, перегара витал в коридорах, как знак настоящего времени.

Начальник отделения полковник Яковчук, эдакий запорожский казак, уяснив вопрос, нас интересующий, вызвал майора Бодрова, который, узнав в чем дело, передал нас капитану Журавкиной, которая в свою очередь...

Проще говоря, молоденький лейтенант Андрей Кудря, заявил нам, что сегодня утром рыбаками на одном из прудов было обнаружено расчлененное тело молодой девушки. Оно было аккуратно упаковано в холщовый мешок из-под сахара. Убийца действовал с педантичной чистоплотностью: тулово - отдельно, конечности - отдельно, голова - отдельно.

Весь этот ужас лейтенант излагал с хладнокровной улыбкой, словно говорил о последних веяниях отечественной моды. Выборочный опрос населения, проживающего в домах у пруда, не дал должного результата.

– Висяк, - заключил спокойный Кудря, добавив, что рад нас видеть: вдруг жертва нам известна.
– Она сейчас в морге "семьдесят четвертой". Если "ваша", позвоните...

– Голова, говоришь, там есть?
– уточнил Стахов без видимых душевных усилий.

– Все там есть, - зевнул лейтенант.

– Это хорошо, - услышала я.
– Маше будет легко узнать, если...

Я почувствовала, как кофе и булочка, которые я успела заглотить во время исторической встречи с известными гг., лезут из меня, как люди из горящего дома. Еще меня заштормило от мысли, что этот чудовищный кошмар наяву никогда не закончится.

– Плохо, - посочувствовал Алекс мне уже в маишне.
– Боюсь, это только цветочки.

– Прекрати, - заорала.
– Нельзя же так... говорить?!.

– Как?

– Бездушно, черт подери!

– Нормально говорим, - передернул плечом.
– Работа такая, Маша. Привыкай.

– Не буду привыкать, - истерила.
– Не буду и не хочу! Как к такому можно привыкнуть?

– Привычка - вторая натура, - последовал спокойный ответ.
– Твоя истерика понятна, но малопродуктивна. Возьми себя в руки. Нам надо ещё опознать труп.

Здесь происходит то, что происходит. Я воплю - останови машину! Водитель быстро и трезво выполняет эту просьбу. Я открываю дверцу и выпадаю на пыльную и палящую обочину. Меня выворачивает горькой желчью ужаса и страха - желчью нескончаемых событий, на каковых я не могу повлиять. Но почему? Почему? Почему? И не нахожу ответа.

– Нормальная реакция нормального человека, - слышу голос менхантера. У меня подобное было. Правда, очень давно. Так давно, что, кажется, живу лет триста.

– Я не хочу туда, - говорю, сдерживая слезы.
– Я и так знаю, это Танечка.

– Прости, надо, - отвечает, объясняя, что маньяка надо искать резво, потому что у нас много другой работы.

– Какой работы?

– Оперативно-боевой.

Удивилась ли я? Почти нет. Хочу или нет, однако обстоятельства моей новой жизни складываются так, что скоро не буду принадлежать самой себе. А кому тогда? Не знаю.

Мечтала о праздничном чистом мире, а он оборачивается ко мне изнаночной стороной, и теперь мне видны грубые нитки интриг и разодранные швы зависти и ненависти. Мечтала быть красивой и счастливой, а меня рвет горькой желчью ужаса. Хотела чувствовать запахи солнечных духов, а вдыхаю испарения трупных разложений.

Мир оказался куда жестче и неприятнее, чем я могла только предположить. Разве можно быть счастливой в стране, где такое понятие, как счастье, выжгли каленным железом. Жить успешно среди неуспешных? Жить счастливо среди несчастных? Жить вечно среди мертвецов? Жить и понимать, что обречен на постоянный бой с больным обществом. Жить и знать, что раньше или позже тебя победят. Тогда как жить и зачем жить?

– Подъезжаем, - голос Стахова.
– Ты как, Маша?

– Прекрасно, лучше не бывает, - огрызаюсь и вижу бесконечный бетонный забор, выкрашенный в неприятный цвет мочевины.

За этим забором - громадные казенные здания, обшарпанные, с множеством окон-ячеек, где замечаются безликие живые манекены.

Узрев некий пропуск на лобовом стекле джипа, охранник пропускает машину на территорию. Мы катим по дорожке, следуя указателям.

Небольшое одноэтажное кирпичное здание среди деревьев - это морг. Даже в такой жаркий день от него истекает холод - мертвый холод прошлого. Я же ежусь от будущего. Я не хочу такого стылого и страшного будущего. Однако оно наступает - оно есть, это проклятое будущее, превращаясь в немилосердное настоящее.