Вдруг чувствую за стеклом машины тень - такое впечатление, что человек глянул в авто и, перепугавшись красотки с убойной штучкой, кинулся вон. Я выворачиваю голову - и ничего подозрительного не замечаю: психопаты, конечно, на каждом шагу, но не до такой же степени, Маша.

Появление Стахова отвлекает меня от призраков. Охотник на реальных людей не потерял уверенности и хватки. Садится за руль, отрицательно качает головой: нет результата. Увидев пистолет в моих руках, спрашивает:

– Не стреляла?

– Пока ещё нет.

– Лучше не надо, - прячет "Стечкина" в бардачок.
– К плохому быстро привыкаешь.

– Как и к хорошему.

– Вот именно: все у нас будет хорошо, - повторяет, включая мотор. Поехали в Марьино. В это колдовское место.

– Чем же оно такое колдовское?

– Раньше там были поля с отходами человеческой жизнедеятельности...

– Саша, не говори красиво, - прерываю.
– С дерьмом, что ли?

– Маша, ты красивая девочка, а выражаешься...

– Зато правда жизни, - и вспоминаю, что Танечка угрожала, мол, с Платовой разберутся её спортивные мальчики.

– Мальчики-с-пальчики, - улыбается Стахов и по мобильному телефону наводит справки о спортзалах в районе на "отходах человеческой жизнедеятельности".

Скоро наш боевой джип вовсю мчится по загазованным и размякшим улицам и проспектам. Как я понимаю, дело приобретает некую нешуточность. Я спрашиваю об этом Стахова, он пожимает плечами:

– Разберемся...

Я вздыхаю: одна надежда, что эта палящая дневная явь не превратится в удушливый кошмар ночи.

... Новый район под романтическим названием Марьино встречал огромными многоэтажными домами, похожими на океанские титаники, петлистой рекой в бетонных берегах, множеством прудов болотистого цвета с тихими рыбаками у воды, рынками, магазинами и провинциальными жителями, гомозящихся везде и всюду, как муравьи у своей кучи под сосной.

На весь микрорайон оказалось шесть спортивных залов. Действовал Алекс Стахов быстро и убедительно. Его ратный напор ставил любого на место и подавлял любую попытку к сопротивлению.

Многие не хотели отвечать на конкретный вопрос о девочке Танечки Морозовой, а делали попытку выяснить, кто мы сами такие? Менхантеру приходилось "объясняться". Впрочем, воздействия Стахова на дураков не выходили за рамки закона и, если он пользовался силой, то этого я не видела.

Пятый зал находился на улице со странным названием Перерва, именно он оказался "нашим". Это был небольшой подвальный зальчик с тренажерами, шведскими стенками и матами. Удары в металлическую дверь пробудили двух молодых "спортсменов", и они с раздражением открыли нам клуб по интересам. Поначалу тоже стали валять дурака: какая Танечка, не знаем никакой Морозовой? Однако опыт общения с подобными личностями у Стахова был большой, и он тотчас же почувствовал ложь.

– Так, пацаны, - сказал он.
– Или говорите правду, или я за себя не отвечаю.
– И добавил, снимая летнюю курточку.
– Что-то жарко нынче? А?

Это производит впечатление на тех, кто укреплял мышцы штангами и тренажерами. Почему? Причина проста: кобура с пистолетом. "Спортсмены" признаются: Танечка иногда к ним заходила и даже оставалась на ночь.

– Вы, наверное, вместе с ней читали "Парус" Лермонтова, - шутит (неудачно, на мой взгляд) менхантер.

Молодые люди стесняются и продолжают отвечать на следующие вопросы. Наконец, звучит самый главный: когда они видели Морозову последний раз?

Следует признание, что Танечка занималась легкой проституцией в машинах клиентов, и, что вчера вечером сюда заезжал какой-то папик. На "жигулях", не новых, номера областные. Танечка убыла с ним. После этого она здесь не появлялась. А что случилось? Стахов не отвечает, а сам задает новые вопросы: какой клиент, как выглядел, что держал в руках, как себя вел, какие имел характерные признаки? Ответы общие: папик сидел за рулем, лет ему сорок-сорок пять, внешность серая, как пыль, солнцезащитные очки.

– Чувствую, что мы идем правильной дорогой, - сообщает Алекс, когда мы, выбравшись из спортподвала, садимся в джип.
– Думаю, надо ехать в часть?

– В часть? Какую часть?

– В отделение милиции.

– Зачем?

– Надо проверить версии, - задумчиво отвечает, словно просчитывая всевозможные варианты.

– Плохие дела?

– Пока ничего хорошего, - соглашается.

– Прости, - говорю.
– А "легкая" проституция в машинах - это что?

– Маша, тебе это надо?