Однако его ожидания не оправдались. Рассказчик так и не начал говорить, и панорамные картины и прекрасно снятые руины уступили место безвкусным, примитивно снятым кадрам чахлых кустов, растущих вдоль петляющей по равнине грунтовой дороги. Музыка умолкла, и камера сфокусировалась на неглубокой размытой придорожной канаве, в которой на обнажившихся корнях юкки лежало скорченное мертвое тело.

Роберта.

При виде своей жены Сторми уселся на кровати, одним судорожным выдохом выпустив, казалось, весь воздух из своего тела. На Роберте были лишь рваные трусики и грязный лифчик. Правая рука, окровавленная, с сорванной кожей, почерневшая от запекшейся крови, была выкручена за спину под неестественным углом.

В руке был зажат кусочек сыра чеддер с воткнутой в него розой.

Камера прошлась вдоль всего тела, и Сторми увидел на лбу, между дико выпученными глазами, цепочку черных точек, похожих на…

…на сгоревших муравьев.

Сторми вскочил с кровати, намереваясь разыскать Нортона и привести его сюда, чтобы выяснить, почему вдруг перемешались между собой события, происходившие с ними. Но поймал себя на том, что не может уйти, не досмотрев фильм до конца.

Он заорал во весь голос: «Нортон, Нортон!», не отрывая глаз от экрана, на котором появился заключительный кадр – снятый крупным планом дохлый марлин, валяющийся в канаве рядом с телом его жены.

Дом задрожал.

Теперь это был не гул, не одиночный толчок, а полномасштабное землетрясение, от которого весь Дом содрогнулся до основания, а пол накренился, словно палуба терзаемого штормом корабля. Экран телевизора тотчас же погас, но свет в комнате продолжал гореть, и Сторми, по крайней мере, мог видеть происходящее. Силой толчка его сбило с ног, и он отлетел к стене, в которой когда-то было окно.

Сторми на четвереньках пополз по полу. Дверь распахнулась настежь, и он выбрался в коридор.

Все вокруг напоминало кадры землетрясения из малобюджетного, плохо поставленного фильма: изображение дрожало, расплывалось, двоилось.

Но только это было не кино. И у Сторми перед глазами все расплывалось и двоилось не вследствие какого-то оптического спецэффекта, а потому, что стены, пол и потолок, похоже, действительно физически разделялись, расщеплялись подобно клеткам, образуя близнецов, идеальные копии самих себя.

Откуда-то слева донесся крик, и Сторми повернул голову, осматривая коридор. Судя по всему, Нортон услышал его призыв и поспешил к нему, и вот теперь он стоял на лестничной площадке, крепко ухватившись за перила, чтобы не свалиться вниз в пролет.

Сторми с трудом поднялся на ноги и ухватился за дверной косяк, удерживая равновесие.

– Что случилось? – крикнул он.

– Кажется, Дома разделяются!

Ну почему он сам этого не увидел? Вокруг продолжался странный митоз. Сторми по-прежнему находился в относительно осязаемом материальном Доме, однако уже просматривались прозрачные очертания других Домов, появляющихся из него. Дверь, в которой он стоял, учетверилась, и, увидев четыре призрачных дверных проема, окруженных призрачными стенами, переходящими в осязаемую реальность этого вещественного Дома, он не просто потерял ориентацию, но и ощутил головокружение. Сторми снова повернулся к Нортону, но теперь и старик уже был прозрачным.

Матерь Божья! Он опять останется здесь в полном одиночестве! Каждый останется в полном одиночестве. Плохо было находиться пленниками в одном Доме всем пятерым. Но оказаться плененными в разных Домах…

И без Биллингса?

Сторми почувствовал, что он этого не переживет.

Адреналин, возбуждавший его сердце по причине содрогания Дома, заработал в полную силу, и Сторми, спотыкаясь и шатаясь, в отчаянии устремился к лестничной площадке в конце коридора, крича от страха. Ему хотелось ухватиться за Нортона, вцепиться в него, чтобы они не расстались, но фигура старика бледнела, растворяясь на фоне деревянной обивки стен.

– Нет! – крикнул Сторми.

Однако прозрачный Нортон его не услышал.

И тут землетрясение закончилось, и все остальные Дома исчезли.

Где он? В каком Доме? В каком времени? Все смешалось, и Дэниел тряхнул головой, стараясь ее очистить. Он стоял в одиночестве там, где когда-то была прихожая, и смотрел в коридор. Погруженный в темноту коридор казался бесконечным. Покуда хватало глаз, в нем тянулись буквально сотни дверей, и конца им не было. Это был не тот Дом, который помнил Дэниел, и вообще он никогда в жизни не видел ничего подобного. Ему захотелось узнать, что произошло. Они с Лорой находились на кухне, мыли посуду, и тут началась тряска. Последовав примеру Лоры, Дэниел остановился в дверях, и затем…

Что?

Его воспоминания о том, что произошло затем, были смутными. Кажется, он увидел, как Марк нырнул под обеденный стол. Но потом обеденных столов стало два. И обеденных залов также стало два.

А затем три. Четыре. Пять.

Дэниел оставался на месте, прикованный к этому Дому, в то время как Марк и Лори разлетелись в разные стороны и растворились каждый в своем Доме.

У Дэниела мелькнула мысль, а существовали ли его товарищи по несчастью в действительности или же это были лишь некие проявления Дома? Возможно, все это время он находился здесь один, и ему только казалось, что рядом с ним есть и другие люди? Возможно, Дом вел с ним некую хитроумную психологическую игру, стремясь выудить из него какие-то сведения или желая проверить его реакцию?