Господи, как же Марк жалел о том, что Силы оставили его!

Еще более пугающей была перспектива наткнуться на дочь Биллингса, снова встретиться с этой девочкой. Марк вспомнил, что в прошлом она совсем не взрослела, и без труда представил ее совершенно не изменившейся: девочка стояла в темном бесконечном коридоре, склонившись над стулом и задрав рубашку.

«Я люблю, чтобы было пожестче. Трахни меня по полной!»

Нужно было сначала отправиться в морг, на кладбище, в канцелярию шерифа. Он совершил ошибку, придя сюда неподготовленным, совершенно один. Черт возьми, о чем он только думал?

И тем не менее Марк шел дальше, по дорожке с двумя глубокими колеями, покрытой бесконечными призрачными лужицами, глыб песчаника вокруг неглубокой ямы неправильной формы, которую его отец хотел превратить в пруд. По лицу струился пот, ему приходилось отирать рукавом лоб, однако внутри у него царил леденящий холод, и от этого руки были покрыты мурашками.

Подойдя к дому, Марк поднялся на крыльцо. Только сейчас до него внезапно дошло, как же здесь тихо. Не было ни гула, ни жужжания, никаких других механических звуков, присущих цивилизации. Впрочем, этого следовало ожидать. Ранчо находилось далеко от поселка, дом пустовал, все в нем было отключено. Но даже сама природа притихла, и это показалось Марку странным. В такой жаре должны были быть слышны стрекот цикад, шелест гремучих змей, крик ястребов в небе…

Однако ничего этого не было.

Только скрип половиц крыльца под его собственными ногами и тяжелое сиплое дыхание.

Ключа от входной двери у Марка больше не было – несколько лет назад он зашвырнул его с берега далеко в воды Рио-Гранде, совершая личный ритуал очищения, – но он помнил, где прятали запасный ключ его родители; и, как и следовало ожидать, Кристина продолжила эту традицию. Покрытый толстым слоем пыли ключ лежал сверху на лампе, освещающей крыльцо, у самого края, и пальцы Марка быстро его нащупали.

И снова он подумал было о том, чтобы развернуться и уйти, но затем напомнил себе, что делает все это не ради собственного душевного спокойствия, а ради Кристины. Он ее подвел, и если в настоящий момент ему несколько неуютно – что ж, придется потерпеть. Черт возьми, Кристине пришлось претерпеть гораздо больше, и это меньшее, что он может сейчас сделать.

Когда Марк открыл входную дверь и прошел в дом, холод у него в груди усилился еще больше. Все оставалось в точности так же, как он помнил. Кристина не стала даже перевешивать картины на стенах. Все оставалось нетронутым: мебель на своем месте, на полу ковры. От этого внезапного погружения в прошлое у Марка перехватило дыхание, и он застыл на месте, оглушенный. Массивное дерево, темные стены, пол и потолок – все это показалось ему жутким, угнетающим напоминанием о детстве, и он подумал, как все это могла терпеть его сестра. Могла ли она находить царящую в доме атмосферу приятной? Утешающей?

При мысли о том, что Кристина жила в этом нисколько не изменившемся доме совершенно одна, у Марка защемило сердце, и страх несколько отступил, сменившись болезненным чувством утраты.

Ну почему он не вернулся сюда раньше?

Почему не забрал Кристину отсюда?

Марк медленно двинулся дальше. Краем глаза он заметил слева от себя в гостиной что-то чужеродное и повернулся в ту сторону. Кровь застыла у него в жилах еще до того, как он осознал, что видит.

Биллингс.

Сидящий в отцовском кресле с высокой спинкой.

Как и опасался Марк, как он и предполагал, работник нисколько не изменился.

– Добро пожаловать домой, – усмехнулся Биллингс. – А я тебя ждал.

Шел дождь, нескончаемый осенний пенсильванский ливень, который словно набросил на город покрывало, так что даже дома напротив превратились в размытые неясные тени. Скоро должен был выпасть снег, и Дэниел понимал, что если в хорошую погоду искать работу трудно, зимой это превращается просто в адское мучение. С таким же успехом можно просто списать пять следующих месяцев со счетов и залечь в спячку.

Из коридора донесся смех Марго и Тони. Оба они относились к нему холодно с тех самых пор, как он избавился от куклы, и Дэниелу это уже начинало надоедать. Они с Марго уже больше недели не занимались любовью, и жена, похоже, была решительно настроена показать его психиатру. Дэниел попытался объяснить ей, что видел, что чувствовал, почему поступил именно так, однако его тревога не имела никаких веских обоснований; не было осязаемых мостов, соединяющих разрозненные обрывки его воспоминаний, и он вынужден был признать, что даже ему самому собственные слова кажутся бредом.

Тони, похоже, стал бояться отца.

Дэниел вздохнул. Быть может, ему действительно следует обратиться к психиатру. Быть может, все это порождение его рассудка, и на самом деле ничего необычного не происходит. Мир подчиняется прямолинейной рациональной логике, а тем мыслям, которые приходят ему в голову, место только в низкопробном чтиве и второсортных фильмах.

На кухню вошла Марго. Она посмотрела на мужа, и впервые за эту неделю его вид не погасил улыбку у нее на лице. Наконец она начала оттаивать. Дэниел изобразил робкую улыбку и был вознагражден тем, что Марго, проходя мимо, тронула его за плечо.