Ответ: Что касается строк Киплинга, то мой приговор им таков: годятся лишь для «Иллюстрированного еженедельника Индии» и ни для чего более. Я отказываюсь воспринимать это журналистское бряцанье словом за стихи. Оценка их Эберкромби – несказанная глупость, к несчастью, высказанная!

Хопкинс другое дело; он поэт, каким Киплинг никогда не был и не мог быть. В нем есть видение, сила, оригинальность; но техника его грешит избыточностью – он обрушивает на вас все свои эффекты, повторы, усиления, так что в конце концов видно много усилий и мало успехов. Много материала, много поисков, но они в большинстве своем не реализованы, нет гармоничного, совершенного целого.

Вопрос: Я уже давно хочу получить маленькую книгу А. Э. Хаусмана «Имя и природа поэзии». Вы держите ее уже много месяцев. Не могли бы вы ненадолго дать ее мне? Как она вам понравилась?

Ответ: Вот ваша книга. Я держал ее у себя с намерением сделать заметки по поводу теории Хаусмана, но время пролетело, а я так и не смог этого сделать. Кроме теории, у Хаусмана, судя по этой книге, есть замечательное чутье на хорошие стихи других авторов. Поскольку его собственные, как я видел по приведенным отрывкам, довольно слабы. Я прочел книгу три или четыре раза и каждый раз под ложечкой чувствовал удовольствие.

Вопрос: Посылаю вам сонет Эдварда Шенкса, который считается «одним из наших лучших молодых поэтов».

Ответ: Шенкс – о Феб, что за имя! Сонет мне не полюбился, хотя он музыкальный, гладкий и хорошо срифмован. Чувство здесь довольно слащаво, одни строчки слабы, другие пережаты, как, например, двенадцатая. Не хватает самой поэзии, а там, где она всё же есть, какая-то она ни то ни сё: например, две начальные строчки третьей строфы великолепные, но две следующие, с криками и тресками, их тут же и портят. Точно так же в последней строфе: после первой многообещающей первой строчки вся строфа разочаровывает, так как в ней идея и чувство существуют сами по себе. Тем не менее, автор, безусловно, поэт, и сонет, пусть несовершенный, вполне заслуживает внимания.

Тагор двигался к той же цели, что и мы, но своим путем – это самое главное, а конкретные ступени или этапы не имеют значения. Конкретное его место как поэта или пророка или кого-то там еще определят потомки, а нам нет необходимости торопиться с окончательным вердиктом. Вердикт, вынесенный сразу или в скором времени после его ухода, может оказаться очень неточным – нынешнее поколение, по-видимому, получает удовольствие, если топчет почти с нацистским садизмом своих предшественников, особенно непосредственных своих предшественников. Недавно я с интересом и удивлением прочел, что Наполеон был всего лишь хвастливым и заносчивым простофилей, а все его великие деяния совершили другие люди, и что Шекспир был «отнюдь не великий», да и почти все великие в большинстве своем были вовсе не так велики, как их рисовала с почтением и благоговением людская глупость темных прошлых веков! Какие тут шансы у Тагора? Но сегодняшняя несправедливость не вечна – в конце концов складывается умная и честная оценка, и она переживет всякие изменения времени.

Тагор, конечно, принадлежал веку, который верил в свои идеалы и превращал даже свое отрицание в инструмент созидания. В этом и разница. Ваша критика его творчества в последние годы может быть правильной или неправильной, но, так или иначе, оно было в духе времени и в нём чувствовалась надежда на единение с чем-то новым и истинным – поэтому оно было созидательным. Сегодня весь этот идеализм безжалостно развеян в прах всем ходом событий, и все теперь заняты тем, что развенчивают его слабости, но никто не знает, что поставить на его место. Со всей этой смесью скептицизма и лозунгов, «Хайль-Гитлером» с вытянутой рукой и Пятилетками с их безликими, аморфными толпами, с разочарованием в идеалах с одной стороны и прыжками вслепую в болото – «ничего не вижу, ничего не знаю» – в надежде там отыскать какую-нибудь твердую почву далеко не уйдешь. А что еще у нас есть? Пока не будут открыты новые духовные ценности, не будет создано ничего такого, что выдержит испытание временем.

Ложь? Однажды в Кембридже, когда один студент из Пенджаба объявил: «Лжецы! Все мы лжецы!», – мы были потрясены откровенностью, а также исключительной глубокомысленностью его слов. Как оказалось, он хотел сказать «законоведы» [292] , однако ошибка в произношении придала его замечанию глубокую силу философского наблюдения и обобщения, о каких он и не помышлял! Но, по-моему, это высшее достижение человеческой природы. Только иногда ложь бывает сознательной, иногда полусознательной, иногда совершенно неосознаваемой, бессознательной и спонтанной. Таковы мы и есть!..

Разумеется, вы правы относительно лжи – она бывает разная, – а также относительно того, что все люди бывают дурачарами (duracaras) [293] , только одни – целомудренные дурачары, другие – греховные, в третьих всего понемножку! Я не собирался отрицать, что где-то есть Харишчандры и Шукадевы [294] , но, чтобы их найти, нужен микроскоп или телескоп.