Но каждый раз, как только он чувствовал очередной прилив злости, он останавливал себя. Озадаченно-молчаливые лица и проникновенно-сочувственные взгляды ладожан вызывали в нём и жалость, и ту сиротливую тоску, которой он так боялся, считая её предвестницей неминуемого горя. И он старался освободиться от этой тоски, старался гнать из души жалость и к себе, и к ладожанам. У кого из богов просить терпения и защиты? Кто из них сейчас ближе к нему, рарожскому риксу? Помоги, Святовит! Помоги, Радогост! Защити, Перун!.. А может, Руцинин Христос?.. А может, всему виной его смута?..

Рюрик вдруг вспомнил ответ отца на свой вопрос: "Кого из богов надо выше всех почитать?" - и своё потрясение отцовским заветом: "…Я бы очень хотел крикнуть тебе, сын, звонко и убедительно: "Почитай Перуна и Святовита", - но не могу забыть совет деда Бэрина: "Не держи возле себя того бога, который уже однажды помог тебе…" Что же до богов, сын, общайся почаще со жрецами, они ведают их тайны. А жизнь, как и боги, улыбается только смелым!.." - "Что ж, время, время и только время должно смирить душу, - хмуро думал Рюрик и успокаивал себя одной мыслью: - Придёт час, и все увидят, кто есть кто".

Дружинники хмурились, видя странное терпение князя, но понимали, что нынче по-другому нельзя.

Но вот настала осень, и дружинникам-рарогам впервые добросовестно выделили долю урожая. Счастливые и неуверенные, весёлые и грустные варяги разносили в льняных холщовых мешках зерно по домам, и каждый про себя признал мудрость своего князя: сила-то силой, а добро - добром!

А Рюрик решил в конце месяца серпеня побывать у Олафа с Унжей в Полоцке да у Триара в Изборске и поведать им свою печаль о Сигуре…

…Унжа плакала. Вдова Верцина так любила весь род Соколов-рарогов, что не могла представить себе смерть кого-то из них. А потеря такого умницы, как Сигур, потрясла её и напугала. Олаф горячился. Проклинал Гостомысла, разъединившего рарогов, и учуял хитрый расчёт Вадима Храброго. Осудил Рюрика за медлительность и осторожность.

Рюрик терпеливо снёс несказанный гнев брата своей любимой жены и молчаливые слезы вдовы, затем просил, умолял и наконец наказал не впускать обиду глубоко, хоть и большое постигло всех горе; самим - сторониться всяких ссор и, самое главное, себя беречь…

…Сорокалетний Триар, высокий, светловолосый, ясноглазый и подвижный, в традиционно красной рарожской одежде, быстро ходил по узкой длинной гридне и кричал:

– Так им нужна машина! Пусть сделают её сами! В ней вся моя сила, хитрость, ловкость! Нет, я им не стану показывать её умение и действие! Пусть сами! Да-да, сами попробуют её сделать! Я двадцать лет ломал голову над ней, с тех пор как увидел её у греков! А греки, сам знаешь, как выдают свои боевые секреты! Ты же понимаешь, что я без машины - ничто! Ты - князь, полководец, тебе можно быть и добрым порой, а мне нельзя! Я только раб своей машины!
– с горечью сознался он и тут же тихо, но упрямо заявил: - Нет! Нет! Нет! Я не выдам им секрет её действия! Да они и не станут бить поклоны за неё!
– вдруг мрачно заметил он и с ужасом в глазах добавил: - Убьют, как Сигура, и всё!

Рюрик, сидевший сгорбленным, вздрогнул.
– Опомнись, Триар!
– прошептал он.
– Решиться на… - Он запнулся на словах "твоё убийство", но брат понял его и кивнул головой: "Продолжай".

Рюрик вобрал голову в плечи и глухо произнёс:

– Я не знаю, это же заговор какой-то… Против него надо осторожно идти!

– Как?
– вскричал Триар и уставился на Рюрика. Но князь и сам не знал, как надо действовать. Он так и не встретился с Гостомыслом для разговора об убийстве Сигура: новгородский посадник куда-то уехал за день до приезда князя русичей, хотя и знал, что гости будут.

Рюрик пошёл было к новгородскому князю, но тот неожиданно уплыл куда-то с торгом. Неделю томился в ожидании предводитель ладожской дружины в маленьком туманном бревенчатом Новгороде, простудился там, проводя ночи у костра под открытым небом, да так ни с чем и вернулся. Понял: пока он ничего не добьётся. Необходимо сохранить все свои силы, все дружины и ещё запастись терпением.

Выслушав и поняв брата, он сказал только одно:

– Будь осторожен! Ведь мы в чужой земле!

– И осторожность вряд ли поможет!
– удручённо ответил Триар, словно ведая свой конец…

Это была их последняя встреча. А в начале осени, разукрасившей всё вокруг пёстрыми красками, дозорные с Ладожской пристани прибыли к Рюрику и угрюмо доложили:

– В Изборске убит Триар. Кривичи и словене безмолвствуют.

У Рюрика ноги подкосились. Он опустился на ступеньки крыльца и низко склонил голову.

Дворовые разбежались по углам, шепча новую грозную весть.

Дозорные молча ждали указаний.

– Приготовьте двадцать ладей, - тихо приказал Рюрик, не поднимаясь с крыльца.
– На рассвете отплываем…