Бэрину было приятно сидеть в этой тесной, маленькой комнатке, где всё выдавало, что здесь живёт молодая женщина, любимая своим мужем: и множество безделушек; и пояс Рюрика, оставленный им накануне; и тот неуловимый аромат свежести, смешанный с запахом сухих трав, который волнует и будоражит мужчину.

– Хорошо, - согласилась наконец Эфанда и, не отводя взгляда от проповедника, сказала: - Пусть тогда он сначала ответит на мой вопрос!

Акинф, тряхнув чёрными кудрями, спускавшимися у него до плеч, тихо рассмеялся и, словно проникнув в мысли маленькой княгини, спросил:

– Какой вопрос изволит мне задать княгиня? Эфанда слегка смутилась: она ещё не привыкла к такому обращению; опустила глаза, как бы собираясь с духом, и спросила о том, что её больше всего мучило, когда она думала о Христе:

– Отчего Бог Отец стал отцом-убийцей своего сына? Бэрин приподнялся с табуретки:

– Ну, Эфи, нельзя же так… толковать!

– А я ждал именно этого вопроса от неё, Бэрин, - спокойно возразил ирландец и тихо попросил: - Не мешай ей узнать всё то, что мучает её мужа.

Эфанда вспыхнула.

– Рюрик знает ответ на этот вопрос. И я могу ответить на него сама.

Акинф удивлённо посмотрел на ожесточившуюся маленькую женщину и растерянно кивнул ей головой.

– Бог предал сына своего Христа и не пощадил его, чтобы примирить с собою народ, который враждовал с ним, а затем он сделал этот народ особо избранным, - на память, но волнуясь от необычайности спора, проговорила Эфанда.

– Так! Всё правильно, - подтвердил Акинф, пристально вглядываясь в порозовевшее лицо Эфанды.

– Так ли уж правильно?
– сознательно обыграла ответ ирландца недоверчиво и насмешливо княгиня.

Ирландец, которому была понятна её насмешливость, утвердительно кивнул головой.

Эфанда встала. Бэрин никогда не видел её ещё такой рассерженной. Но и в гневе она не позволила себе ни одного резкого движения, ни одного резкого слова.

– Ты считаешь, что можно предать своего сына? Мой отец - вождь Верцин потерял в битвах четырёх своих сыновей, но он был рядом с ними. Я не могу поверить, чтобы он смог предать их, сколь бы ни важна была причина для этого. Ваша же вера допускает предательство, причём самое позорное предательство отцом своих детей.
– На глазах у Эфанды навернулись слезы. Так чего же вы хотите от Рюрика? И ты, Бэрин, тоже допускаешь это?!

Эфанда не могла уже стоять на месте. Ей стало душно. Она отвернулась от своих собеседников и отошла к окну. Бэрин тяжело поднялся с табурета, подошёл к маленькой женщине и осторожно погладил её по плечам. Княгиня, отстраняясь от этой отеческой ласки, нагнулась и распахнула створки окна. В комнату ворвался свежий морской ветер.

Наступила тишина. Акинф сидел сгорбившись на табурете. Волнение рарожской княгини передалось и ему. До чего же упрямы эти рароги-русичи, один Бог знает! Можно подумать, что нет у них большего греха, чем предательство! И кто в это поверит? Да и о каком предательстве идёт речь? Акинф поднял голову и тихо сказал:

– Княгиня, Бог Отец не мог предать своего сына. Эфанда, всё ещё не поворачиваясь, передёрнула плечами. Непонятно было, то ли она озябла от холодного ветра, то ли приняла слова проповедника за уловку.

– Бог Сын бессмертен. Человек не мог его убить. Бог Отец знал это.

Эфанда широко раскрытыми глазами смотрела на миссионера, и вдруг стон вырвался у неё из груди:

– И ты хочешь сказать, что Христос не страдал, когда римляне распинали его на кресте?

Акинф с сожалением посмотрел на молодую женщину:

– Ты так молода и прекрасна, княгиня. Ты ведаешь многие тайны природы, но ты ещё плохо знаешь законы человеческой жизни. Пока тебя никто не предавал! Но это тебя и только пока! Трудно проникнуть в суть наших поступков. И неизвестно, каково будет следствие, если даже знаешь причину. И так пугающее тебя слово "предательство" тоже многосмысленно… Эфанда гневно прищурила глаза:

– Да-да, вот в этом, во многосмыслии, вы, ирландцы, преуспели! И вам непереносима мысль о том, что есть ещё и неподкупные…

– Эфанда, - сурово напомнил ей Бэрин, - ты уходишь от самого главного вопроса…

Эфанда вспыхнула, но сдержалась. Сосредоточиться на самом главном вопросе сию минуту было так трудно.

– Хорошо, - горячо и взволнованно сказала она.
– Тогда я повторю свой вопрос: "Разве Божий Сын не страдал, когда римляне истязали его?"

Акинф, не смутясь, твёрдо ответил:

– Страдал!

– Ну вот!
– торжествующе воскликнула Эфанда.
– Как же тогда это понять?

Акинф жестом пригласил княгиню рарогов присесть. Эфанда повиновалась, а ирландский миссионер всё так же спокойно и твёрдо продолжил: