Пытаясь нахмуриться, она свела брови и, вздохнув, смиренно попросила:

– Не смотри на меня так, Рюрик! Выслушай меня!
– взмолилась она, сложив обе руки ладонями вместе, а затем на мгновение закрыла лицо руками.

Рюрик нахмурился:

– Я внимаю тебе, как самый усердный из сынов Израилевых когда тот услышал в пустыне Хорива знаменитые слова: "Я есмь Сущий!" - почти сурово произнёс он, но она уловила в его тоне и едва заметную грусть.

"Отчего же? И как хорошо, что грусть прозвучала в его голосе!" обрадованно подумала было она, но тотчас же поняла и другое: "Ох, как ты не прост, мой Рюрик!"

– Ты мог бы соперничать с Иосифом Флавием… [64]– перебила она его, и голос её прозвучал глухо, словно Руцина поняла всю безнадёжность затеянного ею разговора.

Рюрик же в тон ей продолжил:

– …написавшим историю еврейского народа от сотворения мира в двадцати книгах.

Руцина вспыхнула, подняла голову и глянула ему в глаза:

– Не надо так, Рюрик! Многие народы уже поверили, что Бог - один! убедительно проговорила она, но князь резко прервал её.

– Я не Акила!
– воскликнул он и решительно встал, - Я не тот грек из Понта, который отрёкся от язычества во имя иудейства!

Руцина умолкла. Она поняла, что Рюрик не хочет этого разговора. Он уйдёт - и все. А надо, надо сделать так, чтобы не ушёл. Но как?! Как убедить его в том, что с верой в Христа не будет больше войн? Не будет кровопролитий?

Не нужно будет ковать шлемы и мечи. Мужчины не будут ходить в эти ужасные военные походы, а женщины и дети не будут оплакивать погибших и рвать на себе волосы от горя. Ну почему он так упорствует? По-че-му?..

Рюрик прошёлся по одрине раз, другой и, видя, что Руц затаилась, а не отступила, - не столько решительно, сколько, пожалуй, как показалось Руцине, обречённо, проговорил:

– Вот что, моя миссионерка, - вслух назвав жену так, как уже не раз называл её про себя, Рюрик не улыбнулся; при этом в его глазах были явная растерянность и досада, но он попытался это скрыть от жены и поэтому резко опустил голову.
– Вот что, моя милая, пылкая Руц! Верь ты в этого Йогве или Христа. Мне всё равно, как ты будешь называть своего сверхсущего. Но меня, слышишь, меня от Святовита, от моего Перуна, от Сварога, Стрибога - от всех моих богов ты не оторвёшь! Я с молоком матери впитал их дух! Я с мечом отца принял их заветы! Я со шлемом Сакровира и его щитом защищал наши земли. Так почему сейчас, когда они даровали мне победу над лютыми германцами, почему сейчас я должен их предать и перейти в другую веру, приносить жертвы чужому богу?
– Он взял жену за плечи и слегка тряхнул её.

– Рюрик!
– простонала Руцина и попробовала погладить его руки, но он отдёрнул их от неё, как от скверны.

– У вас, женщин, волос долог, а ум короток. Вам всё не хватает чего-то. А мы… - Он закрыл глаза и покачнулся.
– Юббе! Бедный Юббе потерял столько крови на нашей земле, сражаясь против наших врагов!
– прокричал наконец Рюрик и, повернувшись к жене, желчно добавил: - А ты! здесь! в моём доме! с миссионерами!.. Выгнать бы их на поле брани да посмотреть, как они умеют воевать!.. Как ты посмела?! Как ты посмела меня предать?
– с ужасом повторил он этот вопрос и готов был повторять его бесконечно.
– Не подходи ко мне больше!
– угрожающе жёстко прошептал он, тяжело дыша.

Руцина испуганно вскрикнула. Если он сейчас проговорит три раза подряд роковую фразу: "Ты мне больше не жена!", то она пропала.

Жена-изгой… Это то, чего больше всего боялась любая женщина её племени. Она содрогнулась. По спине пробежал холодок.

Руцина испуганно смотрела, как Рюрик неуклюже опустился на единственный в её одрине табурет, как он тупо уставился в пол, как тяжело дышал, как временами брезгливо передёргивал плечами, и в оцепенении ожидала решения своей судьбы.

Рюрик отдышался. Встал. Тускло посмотрел мимо жены и… молча вышел.

Весь этот вечер и два последующих дня Рюрик не выходил из своей одрины. На все вопросы старого Руги отвечал коротко: "отсыпаюсь", "нет", "потом", "пусть подождут"… Но сколько бы он ни злился на Руцину, на самого себя и даже на Верцина, он понимал, что дело здесь в другом. Всё дело в том, что он уже давно не верил в своих богов, но признаться в этом даже себе он не желал, как не желал понять и принять то, что вдруг раньше его поняли Верцин и Руцина. Да и так ли "вдруг" всё произошло? Все его мысли, его дела и планы были направлены к одной цели - разгромить германцев. И его дружина его стараниями стала непобедимой. В который раз германцы уходили с Рарожского побережья битыми и долго зализывали свои раны, прежде чем решиться на новый поход. А жизнь шла своим чередом. Всё так же день сменял ночь, всё так же одни рароги уходили на промысел в море, а другие сеяли рожь и ячмень, и всё так же рароги, словене и венеты поклонялись Святовиту, Сварогу, Стрибогу, Велесу, Перуну и Радогосту. Но вот чья-то душа усомнилась в силе молитв, нашёптанных в лунную ночь Святовиту… Человек молился, но не был услышан, и вера его поколебалась. Тогда, боясь отвергнуть привычных богов, он обратился к другому богу, над которым, да простит его этот бог, он когда-то позволял себе шутить, глумиться… И… О чудо! Он победил! А душа его в полном смятении и поныне…

Рюрик не помнил, как оказался возле дома старого вождя, во дворе которого на мохнатой тёмно-бурой медвежьей шкуре как всегда восседал Верцин. Худой, бледный, с горящим взором больших серых глаз, простоволосый, без княжьей накидки, он встал перед Верцином и без предисловия сказал:

– Я не понимаю, что происходит со мной. То ли сон, то ли явь, но я вижу и слышу, как… чья-то душа молится за меня, но не Святовиту, а… Христу. Эти слова звучат у меня не только здесь, - он показал на уши, - но и здесь, в сердце…