Маруся узнала, должно быть, все, что ей нужно было: она тороплтво достала кошелек и не глядя сунула старухе несколько мелких монет.

– - На вот; тут и за него, -- тихо сказала она, кивая на гайдука.
– - Погадай и ему.

– - Ну, соколик, пожалуй-ка теперь и свою ручку, -- обратилась гадалка к Михайле.

Михайло грустно улыбнулся и покачал головой.

– - Для чего? От судьбы не уйдешь.

– - Нужды нет: а знать-то, небось, все же занятно, что на роду написано радость иль горе?

– - Про себя я и без того уже знаю.

– - Эвона! Что же ты, касатик, знаешь?

– - Что радости мне не видать, а горя не избыть.

– - Неладны твои речи. От себя никак этого не узнаешь. А коли, точно, правда, то я тебе тоже так напрямик скажу, не скрою: ты -- молодец, слава Богу, не красная девица, пугаться тебе не след.

– - Да и денег у меня с собой не взято, -- продолжал отговариваться Михайло.

– - И не нужно, сударик! Все заплачено. Не отвертывайся, светик мой, давай, что ли, руку.

Маруся молчала; но, украдкой взглянув на нее, молодой человек по глазам ее понял, что ей куда как хочется послушать, что предскажет ему гадалка.

– - Только сделай милость, без этой чертовщины, -- сказал он, нехотя протягивая руку старухе.

Та бросила на него исподлобья недоброжелательный взгляд, но перечить не смела.

– - Твоя воля, соколик... Ох, ох, ох! Прогневил, знать, молодец Господа!
– - зловеще затянула она.
– - Горе ему, горе! В огне гореть неугасимом, в крови тонуть неутолимой; а все бабы да бабы: вон одна, вон другая -- схватилися, переплелися... Не двоежен ли уж ты окаянный?

Михайло живо отдернул руку.

– - Из ума ты никак, старая ведьма, выжила!
– - сурово оборвал он ее предсказание и неестественно рассмеялся.
– - Я в жизнь себя женитьбой не закабалю...

– - Эх, парень милый! Для че чураться? Заговорит ретивое -- станешь сохнуть да сокрушаться, окрутят голубчика -- и оглянуться не успеешь.

– - Городи безделицу!
– - прервал он ее снова.
– - Не до того теперь. Не обессудь, бабушка, за горячее слово. Не со злобы -- с горя молвилось. Ты, Марья Гордеевна, дозволь спросить: домой ведь собралася?

– - Домой, -- отвечала Маруся.

– - До ворот замковых на всяк случай я тебя провожу. Не след мне, может, не пригоже, холопу, навязываться, но надо, вишь, во чтоб то ни стало перемолвиться еще с тобою.

Девушка полуудивленно, полузастенчиво воззрилась на него, но ничего не возразила.

– - Прощай, бабушка!
– - сказала она цыганке и быстро пошла вперед.

– - Первым делом, Марья Гордеевна, поклон тебе от дядюшки твоего, -- услышала она около себя голос Михаилы, нагнавшего уже ее.

– - От дяди? От которого?

– - От Степана Маркыча.

Маруся вся всполохнулась и вскинулась на говорящего звездистыми очами.

– - Да где он? Где ты повстречался с ним?

– - Повстречался на этих днях в корчме жидовской, на перепутье. Считал он тебя в Самборе и ехал прямиком на Самбор. Но прости, -- продолжал Михайло, видя, что племянница Степана Марковича готова засыпать его вопросами, -- есть у меня до тебя дело куда спешнее и важнее... Напало на меня, вишь, сомненье, а ты, своя же, русская, православная, меня не выдашь.

Наскоро сообщил он ей "за великую тайну" о кознях иезуитов противу отца Никандра и преосвященного Паисия, и о том, как ему покамест удалось спасти последнего.

– - Но куда мне теперь с ним?
– - заключил он.
– - Нельзя ли укрыть его хоть у этого кузнеца Бурноса? Надежный ли то человек?

– - Совсем надежный, -- уверила Маруся, слушавшая гайдука с затаенным дыханьем, и стала торопить его скорее вернуться к больному владыке, пока Юшка как-нибудь не высвободился и не напал опять на его след.

Молодые люди вышли в это время из гущины леса в открытое поле перед замком, и так как здесь, на виду у всех, Маруся могла считать себя уже совершенно безопасной от дальнейших любезностей пана Тарло, то Михайло оставил ее, и она продолжала путь одна.

Шла она не спеша, потупившись. Вдруг она остановилась, приложила руку к волнующейся груди, и как бы ослепленная ярким блеском солнца, зажмурилась; голова ее затуманилась, в очах пошли круги. И было от чего: в какие-нибудь полчаса времени она пережила, переиспытала более, чем прежде в течение целых годов: сцена с паном Тарло, вмешательство Михайлы, предсказания гадалки, наконец преследование и бегство православного епископа, который, по ее же совету, должен был найти теперь временный приют у кузнеца Бурноса, -- все это вихрем кружилось в ее голове. И над всем этим носилось, преобладало одно смутное еще, но неотразимое чувство, что между нею и гайдуком царевича установилось уже нечто общее, связывавшее их как бы родственными узами.