– - Не наше с тобою женское дело, Муся!
– - оборвала ее панна Марина, -- о патерах же наших, сделай милость, не изволь так отзываться. Идем-ка скорее; как раз еще полночь упустим.

Как ни храбрились две девушки одна перед другою, но, вступив в лесную чащу, которую приходилось миновать им, обе крепче переплелись пальцами рук, плотнее прижались плечами друг к дружке и не шли вперед, а бежали. Густой дубовый бор кругом глухо гудел и шумел, словно со всех сторон сошлись здесь, столпились лесные духи, чтобы творить суд и расправу над дерзкими нарушительницами полуночной тайны. Хоть кому жутко станет...

Уф! Слава тебе, Господи! Благополучно выбрались-таки на ту сторону бора. Экая темень какая! Хоть глаз, право, выколи. Даже кузни Бурноса у опушки не видать, а про церковь в отдалении и толковать нечего. Но страшного этого говора лесного по крайней мере уже не слыхать, а в траве придорожной, вместо того, весело таково звенят кузнечики, в сторонке где-то, в поле, поскрипывают, перекликаясь, дергачи.

Ободрившись, две подруги куда уже храбрее продолжали путь. Вот они и у подошвы холма, на котором высится старый православный храм.

– - Да ведь вы же, панночка, не православная?
– - хватилась тут Маруся.
– - Может, вам и слушать здесь негоже?

– - Не православная, а все такая ж христианка!
– - с обидчивою гордостью возразила панна Марина.

– - Простите, голубушка: опаски ради слово молвилось...

– - Черту я, милая, слава Богу, как и ты, не поклоняюсь!

– - Не поминайте его здесь, дорогая, врага Божьего! Ведь мы же среди мертвых на погосте... Да куда же вы?

– - А тут ближе.

Подсмеиваясь над своей чересчур уже суеверной подругой, панна Марина, впереди ее, перелезла через низкую ограду и смело стала подниматься в гору, между могильными насыпями и покосившимися крестами.

– - Смотри-ка, Стожары (созвездие Большой Медведицы) как горят-то!
– - говорила она, -- все кругом видно.

Видать всего кругом, конечно, не было, но ночное небо, действительно, сплошь вызвездило, замерцало бесчисленными алмазными точками, и мерцанье это настолько озаряло пологий скат холма, что позволяло без большого затруднения пробираться вперед к мрачной громаде храма, черным силуэтом выделявшейся теперь на звездном небе.

Маруся нагнала свою панночку только у паперти.

– - Смотри!
– - шепнула та, нервно хватая ее за руку, -- ведь церковь-то не закрыта... кто-то есть там...

Двери храма точно были слегка только приотворены, и в щель виднелась бледная полоска света.

– - Не тати ли грабители?
– - сказала Маруся, в которой мысль о совершающемся здесь, может быть, святотатстве поборола разом суеверный страх.
– - Побежим на село сзовем народ...

Но в это самое время свет в храме уже потух и послышались приближающиеся шаги. Бежать на село было уже поздно: когда-то еще было добудиться спящих крестьян! И, совершенно безотчетно, Маруся бросилась с паперти и схоронилась за выдающийся угол церкви вместе с панной Мариной, ни на минуту не выпускавшей ее руки. Ночные посетители храма вышли на паперть, тщательно замкнули двери и, тихо беседуя, стали спускаться под гору. Не имея возможности за темнотою разглядеть их, Маруся, тем не менее, тотчас узнала их по голосам.

– - Там-то его ведь, я чай, никто уже искать и взять не посмеет?
– - говорил кузнец Бурное.

– - Не должен бы, -- отвечал отец Никандр, -- ибо вход во Святая Святых неверцам строжайше заказан. Да и не попустит всемилостивейший Господь наш заклания верного слуги своего, агнца неповинного...

Дальнейших слов обоих Маруся уже не расслышала; но одно ей было ясно: что последнее убежище свое преосвященный Паисий нашел в святилище храма, и что панна Марина, вместе с нею, слышала разговор удаляющихся. Но поняла ли их панночка так же, как поняла она? Ведь о кознях патеров ей вряд ли что ведомо? Надо было притвориться, отвести глаза.

– - Ах, какие же мы с вами трусихи!
– - рассмеялась Маруся.
– - Батюшку чуть не за грабителя приняли...

– - Н-да...
– - как-то нерешительно отозвалась панна Марина.

– - У меня и из ума-то вон, что дары святые вносятся у нас в храм в новолуние...
– - продолжала болтать Маруся, а сама про себя подумала: "Что я горожу такое! Господи, отпусти мне мое кощунство!" -- А что, панночка моя, подслушаем еще у дверей, аль нет?

– - Нет, детка моя; всякую охоту отбило.

На возвратном пути Маруся прилагала все старания, чтобы отвлечь мысли своей панночки от того, что слышали они на погосте, и, по-видимому, ей это удалось, потому что панна Марина на шутки ее отшучивалась, правда, довольно рассеянно, о слышанном уже не заикнулась, и сама же взяла с подруги слово отнюдь ни душе не проболтаться о их ночной прогулке, чтобы как-нибудь до ушей царевича не дошло.

"Ну, и слава Богу! Кажись, ни о чем не домекнулась, -- соображала про себя Маруся, -- сама, небось, боится огласки: стало, промолчит; на утро же дам знать через Бурноса отцу Никандру..."