– - Да ведь и в вашем роде, пане Боболя, как всей Польше известно, полных десять колен...

– - А в вашем, князь, двенадцать...

– - Помилуйте, что за счеты!

– - А, нет, ваша светлость! Придворный этикет Боболи, слава Богу, в тонкости тоже изучили.

В конце концов, однако, князь Константин, как и подобало хозяину, любезно пропихнул вперед гостя, и тот вполоборота, с виноватым видом, проковылял на своем костыле в сени, волоча за собою по полу свою старинную турецкую саблю.

Этим моментом воспользовался князь Вишневец-кий, чтобы через плечо вполголоса приказать маршалу, следовавшему за ним с секретарем:

– - Диду Павлу полсотни горячих!

Маршал тихо повторил то же приказание секретарю, а тот, в свою очередь, одному из дежурных маршалков, причем еще тише, так, чтобы маршал не слышал, прибавил от себя: "на ковре".

– - Виноват, пане секретарь, -- позволил себе возразить маршалок, -- дид хоть и стар, но ковер при консекуциях установлен только для дворян... И если князь проведал бы...

– - Исполняйте, любезнейший, что вам поручают, -- мягко, но безапелляционно сказал пан Бучинский, -- ответственность я беру на себя.

Между тем, светлейший с гостем своим проследовали в переднюю, а оттуда и в гостиную, причем в дверях оба раза не обошлось опять без церемониального препирательства о первенстве, но в заключение, как и в первый раз, гость уступал настояниям хозяина и вполоборота проходил впереди него.

Дам в гостиной уже не оказалось: пани Боболю княгиня Урсула увела в свой "альков", чтобы напоить там кофеем; девицы же Боболи с панной Мариной и ее фрейлинами упорхнули в парк. Началось формальное представление наличного мужского персонала. Патерам Сераковскому и Ловичу пан Боболя поцеловал благословляющую руку; зато пан Тарло и два княжича сами чинно подошли к руке старого пана. Гувернера-семинариста пан Боболя не счел нужным заметить, и тот, низко поклонившись спине его, отретировался к окошку.

Усаживание гостя на диван сопровождалось также требуемыми формальностями: гость упрашивал хозяина показать ему пример, а хозяин предоставлял почет этот гостю. Усадив, наконец, последнего, князь Вишневецкий точно теперь только заметил на госте саблю и обратился к нему с просьбой отвязать ее. Пан Боболя никак не соглашался, но потом, точно убежденный красноречием гостеприимного хозяина, дал отобрать у себя оружие и поставить в угол.

Около этих двух главных действующих лиц второстепенные сгруппировались в строгом порядке придворного этикета: ближе всех присели два духовных лица и маршал; далее пан Тарло. Что же касается остальной свиты, в том числе и секретаря, а также княжичей с их гувернером, то все они остались на ногах и в течение всего разговора не смели ни опереться, ни пошевельнуться, тем более непрошенно вставить в беседу свое слово: нарушитель этикета без рассуждений был бы отправлен, наравне с простыми холопьими, на конюшню, имея перед ними одно только преимущество -- "ковер".

Гайдук с подносом, на котором красовался кувшин с домашней наливкой и несколько серебряных чарок, дал взаимным любезностям хозяина и гостя другое направление: князь собственноручно налил и с поклоном поднес пану Боболе полную чару; тот, немного починись, с видом знатока отведал душистого напитка и рассыпался в неумеренных похвалах ему. Князь долил ему чару и упрашивал пить во здравие. Гость снова приложился и торжественно провозгласил:

– - За ваше здравие, князь, за здравие светлейшей княгини и всего вашего светлейшего рода!

Князь не преминул отпить с таким же пожеланием, и оба снова обнялись и трижды накрест поцеловались. Теперь только завязалась беседа о других предметах, и патер Сераковский весьма искусно сумел дать ей общий интерес.

Между тем на дворе сильно стемнело -- стемнело не от сумерек, потому что солнце еще не садилось, а от надвигавшейся грозы.

– - Как бы дождем царевичу дороги не испортило, -- озабоченно заметил Вишневецкий.

– - Царевичу? Какому царевичу?
– - переспросил опять забывчивый пан Боболя, усердно прикладывавшийся к чаре.
– - А, да, да, помню, знаю...

Крепкая, домашнего произведения наливка ударила ему в голову и расположила его к откровенности.

– - А ловкая ж у меня пани моя, ух, какая ловкая!.. Хе-хе-хе!
– - заговорил он вдруг, самодовольно оглядываясь на всех окружающих прищуренными масляными глазами.

– - Да, уж против пани Боболи барыни не найти, -- с самой серьезной миной подтвердил хозяин, хотя предвидел уже со стороны гостя какую-нибудь колоссальную наивность.
– - Чем она теперь отличилась?

– - Чем отличилась?
– - сказать уж, что ли?

– - Просим, пане: премного обяжете.

– - А что, -- говорит, -- не съездить ли нам опять в Жалосцы к Вишневецким? Дом-то у них полная чаша: на неделю досыта наедимся-напьемся, да и коняки наши кстати полакомятся, побанкетуют княжеским овсецом да сенцом.

– - Очень рад гостям, -- сказал Вишневецкий.
– - А вы, пане, что же на это?

– - А я ей: "еда -- едой, -- говорю, -- овес -- овсом, а уж наливочки такой, как у нашего достоуважаемого ласкового князя воеводы, во всем мире поискать". Эх, никак весь кувшин до капли осушили? Знатное питье!