– - Небось, -- заметил опять Данило, -- у дяди-то твоего и покупатель свой есть уже на примете.

Девушка обомлела; во взоре ее блеснул недобрый огонек.

– - Правда это, дядя?

– - Чего тут долго в жмурки играть: есть.

– - И я его знаю? Уж не Илья ли Савельич?

– - А хошь бы и он.

– - Нет, дяденька; за него я не пойду! Не пойду!

Высокая, стройная, она стояла посреди горницы, закинув назад головку и вытянув перед собой обе руки, словно отталкивая от себя немилого жениха; отдавшись порыву негодования, она гневно поводила кругом искристыми очами. Запорожец просто загляделся на нее.

– - А хороша девчина, Степан Маркыч, ой, хороша!

– - Да уж породы Биркиных, одно слово, -- сказал Степан Маркович, сам невольно залюбовавшись на племянницу.
– - И норовиста же, одначе, как Биркина: все делай, мол, по ней, как ей в башку забрело. Только ведь я, голубушка, не забудь, такой же Биркин, и что раз у меня сказано, то свято.

– - Илья-то, точно, противу такой крали из себя-то куда неказист, -- вступился Данило.

– - Кого ей еще: Бову-королевича, что ли! Мужчина, коли немножко показистее черта, так уж и красавец.

– - Да коли сам он не люб мне! Не пришли за мной тогда панночка моя колымаги, так меня бы на белом свете уже не было, давно бы утопилася! А что он с покойным-то тятенькой проделал!

– - Знамо, спасибо не за что сказать; около дела вашего руки-таки погрел, -- должен был согласиться Биркин.
– - Травленая лиса!

– - Ты, дядя, словно его еще одобряешь!

– - Одобрять не одобряю, а честь отдать -- отдам: ловкач! Стало, плохо лежало. Так кто тут больше-то виноват: он, или родитель твой, не тем будь помянут? Но опутал он нас с тобой так, что ни тпру, ни ну. А выйдешь за него, так к тебе же твое все разом и вернется. Приручишь его, так станет он у тебя по ниточке ходить. И будешь жить да поживать, в богатстве, да в холе...

– - Не с богатством, дяденька, жить, а с человеком. Смилуйся, не мучь ты меня, не делай меня навек несчастной! Не прихоть это у меня... Не хочу я вовсе замуж -- ни за Илью Савельича, ни за кого в мире... Лучше в девках останусь... Миленький, добрый ты мой!..

Голос девушки оборвался. Она с мольбой сложила руки; на ресницах ее блеснули слезы.

Подгулявший казак украдкой сочувственно подмигнул ей опять.

– - Хе-хе-хе! "Ни за кого в мире!" -- повторил он.
– - "Лучше в девках останусь!" Сказал бы я словечко, да волк недалечко...

Маруся вспыхнула и смущенно потупилась.

– - А? Что такое?!
– - нахмурясь, возвысил голос Степан Маркович, подхвативший их взгляд.
– - Коли так, то напрямки уже тебе, милая, отрежу: добро твое -- все едино, что добро мое, что добро всех нас, Биркиных, и я по совести не хочу, да и не могу, из-за девичьей дури твоей, добро это в чужих руках оставлять! Ты выйдешь за Илью Савельича -- и вся недолга!

Маруся отерла уже рукавом свои слезы и гордо выпрямилась.

– - Так и я же напрямик скажу тебе, дядя: я не выйду за него!

Долготерпение сдержанного вообще Биркина истощилось. Лунообразное, загорелое, с сизоватым отливом, лицо его приняло багровый оттенок; жилы на висках его налились; он опустил полновесный кулак свой на стол с таким глухим треском, точно то была пудовая гиря.

– - О-го-го! Так ты вот как, сударыня! Разговаривать со мной стала, а? Нет, ты, видно, дядю своего, Степана Маркыча, еще не знаешь: коли он в сердце войдет, так ау, брат! Берегись, девонька, берегись, говорю тебе, не раздражай меня...

Душевное волнение после сытной трапезы было тучному купчине не под силу: задыхаясь, он схватился вдруг за грудь и закатил глаза -- с ним сделалось дурно. Племяннице и запорожцу стоило немалого труда привести его снова в чувство. Но обморок его, по крайней мере, оборвал семейный раздор и не дал биркинскому норову выйти из крайних пределов: щекотливая тема пока не возобновлялась, и между дядей и племянницей наступило временное затишье.

Глава двадцать третья

В ОГНЕ И В ПОЛЬШЕ

Тяжелые оконные занавеси в опочивальне царевича Димитрия были уже опущены; сам царевич укладывался в свою пышную, поистине царскую постель и беседовал опять с прислуживавшим ему при этом молодым гайдуком.

– - Так он, стало быть, надежно укрыт?
– - говорил Димитрий.
– - Очень рад! Где он укрыт -- мне знать не нужно; это ты держи про себя.

– - Надежно-то, надежно, государь, -- начал Михайло, -- но ежели бы ты ведал...

– - Повторяю тебе, братец, что ничего более я знать не желаю!
– - властно перебил его царевич.
– - Имея дело с князем Константином, с иезуитами, я, чего доброго, еще выдал бы себя; а так, по малости, моя совесть перед ними спокойна и чиста.