Он выбрался из давки, побродил по Красной площади, спустился в метро и поехал обратно. Постоял некоторое время на набережной. По Москве-реке шныряли юркие теплоходики, трамвайчики, катера. Солидно шествовали работяги самоходки, груженные гравием и песком, машинами и лесом, помятые и обшарпанные, с безобразно - для морского глаза -свисающими с бортов тросами и кранцами, сделанными из разрезанных пополам и неоплетенных автомобильных покрышек. Стало тоскливо от мысли, что есть возможность наняться капитаном такого ломовика, и снова он стал думать, что ему делать в этом чужом, нелепом и оголтелом городе. Он уже не глядел на ломовика, а глядел вниз, под парапет на изжелта-грязную воду.

– За счастье нужно платить, от закона никуда не денешься, -проговорил он, вспомнив серую «Волгу» на беломорском причале и рассуждения старпома Марата Петровича.

Постояв, с омерзением швырнув окурок в медленно текущую воду, он пошел домой; и там его встретила Эра, и мрачные думы пропали, будто их и не было вовсе, и он испытал радость, никакая расплата за нее не показалась бы чрезмерной, будь то даже каторжный труд на алмазных копях проклятой Южной Африки.

– Будет нам целоваться, - сказал он наконец.- В четыре часа самолет.

– Однако у тебя и манера, - сказала она.
– Разве можно сообщать такое жене за два часа до вылета?

– Не устраивай семейную сцену, - улыбнулся он.
– Все готово со вчерашнего вечера. Надевай плащ и бери сумочку.

– Я хочу есть, - сказала Эра.

– В самолете покормят.

Надевая плащ, она бормотала:

– То плавай с тобой, то летай. Ты умеешь жить дома?

– Не пробовал.

– Тогда пойдем лететь, - вздохнула она.

В Адлере удалось быстро добыть машину, но это уже ничего не изменило - когда приехали в Гагру, было совсем темно. Получить номер в «Гагрипше» невозможно было ни за какие деньги, заслуги и посулы. Свободных мест просто не существовало. В коридорах стояли койки, и вестибюль был набит бедолагами. и вдруг тренированное сердце администраторши дрогнуло. Изможденный вид голодной, измученной путешествием через всю Россию Эры тронул ее. Энергичная пожилая матрона, тщательно блюдущая остатки несомненной в прошлом красоты и сохранившая вполне достойную фигуру, дала Эре ключ от своего дома, назвала адрес и пригладила ей растрепавшиеся в машине волосы.

– Придется высоко забираться, моя милая, - сказала матрона, - но там удобно. Как говорится, вдали от шума городского.

Овцын протянул администраторше деньги, но та величественным жестом отстранила их.

Крутая, осыпающаяся под ногами тропинка вывела к освещенной поляне среди буйных тропических колючек, на которой расположились два деревянных дома, сарай, несколько персиковых деревьев, водопроводная колонка и отхожая будочка в стороне над обрывом. Веранды домов были увиты виноградом. Овцын отыскал веранду администраторши и стал работать ключом. Эра с покаянным выражением на лице сорвала кисть винограда.

– Серафима Сергеевна добрая, она не заругается, - сказала Эра и стала обрывать ягоды ртом.

Жилище Серафимы Сергеевны оказалось ухоженным, старомодным и очень милым. На веранде с тремя стеклянными стенами находилась кухонная утварь и швейная машина. В маленькой комнатке, застеленной дешевым ковром, только то, что нужно для отдыха: пышная кровать, небольшая кушетка, чтобы полежать, не раздеваясь, туалетный столик и тумбочка с

приемником, накрытым вязаной салфеткой.

Над кушеткой полочка с книгами. Пахло цветами и свежим бельем.

– Хорошо!
– выговорила Эра, глядя на соблазнительную кровать.

– Давай умываться и переодеваться, - сказал Овцын.
– Когда проходили мимо ресторана, я почуял, что там жарят барашка.

– Ох, - сказала Эра и опустилась на кушетку.
– Что тебе стоит купить его и принести сюда.

– Нельзя, - покачал он головой.
– Остынет по дороге.

– Все-то ты предусматриваешь, - вздохнула Эра, опустилась на колени перед чемоданом и стала доставать полотенце.

Они заказали так много еды, что не смогли съесть всего, несмотря на бутылку ароматного, в самую меру охлажденного Псоу. Но они не старались есть, и вдруг официант, похожий на итальянского киноактера Марчелло Мастроянии, величественно опустил на стол бутылку цинандали.

– Это зачем?
– приятно удивилась Эра.

Официант указал поворотом головы:

– Прислали ваши друзья с того стола.

– Им две бутылки, - сказал Овцын, кивнув трем грузинам, обволакивавшим взглядами не столько его - и даже совсем не его, - сколько Эру.
– А мне дайте счет.

После Псоу Цинандали показалось острым и терпким. Раснлатившись с Марчелло, Овцын сказал:

– Бежим.

– Зачем?
– спросила она страдальчески.
– Есть вино. И сыр. И курица. Я так хочу съесть эту курицу, но уже не могу.