– Нет, я просто струсила. Я почувствовала, что это добром не кончится, что именно ты перепутаешь мою жизнь. Надо было бежать, чтобы сохранить покой и ясность. Убежала бы - и все. Душа надолго осталась бы спокойной, может быть, навсегда... Я все время думала о тебе, иногда было горько, что ты не обращаешь на меня никакого внимания, и я ругала тебя, что ты чурбан, мраморное изваяние... Ты все равно не замечал меня.

– Зато тебя сразу заметил старпом, - сказал он.
– И доложил мне, что ты крепкий орешек.

– А потом ты укрыл меня своим плащом ночью в Беломорске, и ничего не осталось от крепкого орешка. Я стала твоей тогда, а не в день летнего солнцестояния. Давай снова вернемся к проблеме «отцов и детей». Как мы его назовем?

– Ты уверена, что это будет о н?

– Не пугай меня!
– вскрикнула она.
– Я хочу, чтобы это был он, второй ты. Зачем мне вторая я?

– Может быть, она мне пригодится?

– Нет, ты не будешь эгоистом. Мне нужен он и только он.

– Хорошо. Пусть будет он. Ты сама назовешь его.

– Я сама назову его, - повторила Эра.

Ветер взвывал за окном, швырял в стекла снег, и стекла вздрагивали под ударами. А когда наступала тишина, Овцын слышал ровное дыхание Эры, самого родного ему человека во всем мире, и становилось странно, что еще полгода назад он не знал, не чувствовал, не ждал этого человека.

Два дня он изучал лунную трубу по доставленным из обсерватории копиям чертежей, потом, поверив в то, что знает достаточно, поехал на завод.

Раньше он бывал только на судостроительных верфях, да и то мельком, всегда по конкретному спешному делу, которое целиком занимало время и не давало присмотреться к обстановке. Запомнился ему стапельный грохот, суета внутреннего транспорта, авральные натиски достроечных партий, штурмующих план, который почему-то каждый раз был под угрозой срыва. Образовалось представление о заводе как о чем-то шумном, дымном, торопящемся, матюгающемся и опасном для пешего хождения, как переплет железнодорожных путей на подступе к большому вокзалу.

Здесь все выглядело иначе. Не было небритых дядек в ватниках с оборванными хлястиками, покуривающих на штабеле небрежно сброшенных краном досок, не было широкоплечих электросварщиков в прожженных брезентовых робах, укрывших лица под черными забралами, не было грохота, дыма и суеты. А были бесшумные электрокары, проезжающие по асфальтированному и очищенному от снега заводскому двору, и проходили люди в аккуратных синих халатах, на которые они набросили незастегнутые пальто. Мужчины были чисто выбриты и при галстуках, а женщины выглядели модно и кокетливо даже в халатах.

В конструкторском бюро сказали, что инженер Аркадий Васильевич Постников ушел в чертежную, из чертежной девушки послали его в сборочный цех, где он и нашел, наконец, Постникова. Инженер, сравнительно еще молодой и без халата, и мастер, пожилой и в синем халате, склонились над монтажным столом, внимательно и молча глядя на работающий механизм, в котором Овцын угадал фотографическую каретку лунной трубы. Отрекомендовавшись, он тоже стал молча смотреть на медленно поворачивающуюся каретку; и ему казалось, что каретка сделана отлично и работает так, как надо. Он обрадовался, что такой сложный узел уже готов.

– В общем опять ни фига не выходит ?
– спросил у мастера инженер Постников, разогнув спину.- Как, Степан Иваныч?

– Ни фига не выходит, Аркадий Васильевич, - согласился мастер.
– Трясет ее, заразу, как лихоманкой. Надо пересчитать шестеренки. Крупно ваты они у тебя.

– Думаешь?

– А что же тогда?

– Может, подшипник грешит?
– предположил Постников.

– От подшипника такой болтанки быть не может, - покачал головой мастер.
– Ну, от силы три микрона он даст. Не восемь же!

– А точность обработки круга?

– Тут в порядке. Я проверял.

– Тогда дело в передаче, ты прав, Степан Иваныч, надо пересчитать шестеренки, - сказал Постников.
– Видите, какая ядовитая машинка?
– улыбнулся он Овцыну.
– Девятый раз ее корректируем, а все ни фига. Упрямится, не желает ровно идти.

Мастер посмотрел на Овцына внимательными глазами, спросил;

– А зачем вам, извините, такая точность?

Его и самого удивляли эти доли микрон, когда он вчитывался в чертежи, и он раздумывал об этом.