– И зачем вы хотите навязать нам столь дикие обычаи? – поинтересовался собеседник. – Мы не соглашаемся с нелепыми приказами и не сжигаем того, у кого нет желания поклоняться какому-то богу. Сознание – вот что формирует человека, а не то, что решают другие.

– Так-то оно так… – согласился испанец. – Но ведь мы можем всю жизнь толковать о Божественном и человеческом, а между тем время уходит, и твои советники приближаются к виселице. Оставим этот разговор до другого раза и перейдем к сути: ты дашь воду моим людям, если мне удастся сделать так, что капитан и его приспешники покинут остров?

– Смотря по обстоятельствам.

– Каким?

– Долго ли еще не будет дождей. Мы всегда умели распоряжаться нашими запасами и выживать, хотя иногда это стоило нам огромных жертв. А твои люди слишком много пьют, и я не уверен, что запасов хватит надолго. Я обещаю давать вам воду пару недель, но, если к тому времени вы не уйдете, я предоставлю вас собственной судьбе. Ты же понимаешь, что мой народ для меня важнее.

Лейтенант Баэса вновь задумался: на карту было поставлено многое.

Он глубоко вздохнул, попытался уверить себя в том, что осенившая его мысль вполне осуществима, и, стараясь говорить убедительно, хотя сам он убежденным себя не чувствовал, наконец решился:

– Когда мы шли по лесу, у меня возник один план: если, как только капитан уедет, твои люди помогут нам перенести бревна на берег, возможно, мы сумели бы построить корабль, достаточно надежный, чтобы остальные солдаты перебрались на Гомеру.

– А ты что, знаешь, как построить корабль? – прогрохотал гигант Тауко, впервые вмешавшись в разговор.

– Я могу попытаться.

– Этого мало.

– Это никогда не узнаешь, пока не попытаешься.

Великан собрался было сказать что-то еще, однако Бенейган властным жестом его прервал.

– Слабая надежда на победу всегда предпочтительнее уверенности в поражении, – заметил он. – Если Кастаньос покинет остров, мы перетащим на берег столько деревьев, сколько тебе потребуется, но главный вопрос остается открытым. Каким образом ты вынудишь мерзавца убраться с острова, если у него больше людей, чем у тебя?

– Мне надо подумать.

– Да уж, не хотел бы я в тот момент оказаться в твоей шкуре.

– Я и сам не хотел бы в ней оказаться в те ужасные дни, и единственное, что укрепляло мой дух, было то, что каждую ночь Гарса гладила меня по лбу, пока я не засыпал.

– Пожалуйста, не начинай! – запротестовал монсеньор Касорла, поднявшись и обхватив руками поясницу: ее начало ломить с непривычки после долгой прогулки верхом. – Согласен, эта безумная любовь помогла тебе пережить столь тяжелый момент, но сейчас речь идет о том, как ты ухитрился убедить Кастаньоса, который считал себя – и не без оснований – высшей властью на острове, так или иначе его покинуть.

– Первым делом я попросил Бенейгана сообщить Бруно Сёднигусто и Амансио Аресу, чтобы они присоединились ко мне на подходе к лагерю. Меня мучила совесть, что я привлекаю их к участию в предприятии, которое вполне могут расценить как государственную измену, но что поделаешь – передо мной стояла трудная задача, с которой мне было не справиться одному.

– Что такое два человека, когда у капитана были его сержанты и трое бандитов? Ты что, думал, что островитяне примут участие в столкновении?

– Они выказали готовность, но я воспротивился, сознавая, что в случае неудачи их всех до последнего предадут смерти или обратят в рабов… – Отставной генерал сделал паузу, поднялся с земли, вновь протянул изрядно похудевший бурдюк своему другу и, пока тот пил, добавил: – Как только Кастаньос понял, что дело с пурпуром не выгорело, он стал искать предлог, чтобы начать торговать людьми. Если ты возьмешь на себя труд запросить документы, то убедишься, что в те годы на рынке в Валенсии были проданы с торгов сотни канарцев, главным образом женщины и дети.

– Мне и без документов об этом известно. – Прелат вернул ему бурдюк и подошел к лошади, намереваясь сесть в седло, что не помешало ему добавить: – И мне также известно, что это, к несчастью, продолжается, хотя сейчас рабы завозятся главным образом из Вест-Индии.

– Но ты против этого никогда ничего не предпринимал.

– А ты пробовал уговорить торгаша отказаться от намерения разбогатеть, убеждая его в том, что дикарь в перьях наделен бессмертной душой и с ним нельзя обращаться как со скотом? Да!.. – признал он, уже сидя в седле. – Ты же всю жизнь боролся с ними, и поэтому тебе лучше, чем кому-либо другому, известно, что, как правило, это досадная потеря времени. К несчастью, человек еще тысячи лет назад пришел к печальному выводу: либо порабощаешь ты, либо порабощают тебя.