– И что же из этого следует?..

– Подозреваю, что ее смешивают с другой, хорошей, и таким образом удваивают количество. Они изворотливые, эти пройдохи островитяне. Находчивые, черти!

– Откуда же они берут хорошую воду?

– Вот этого я не знаю. Я несколько раз пытался за ними проследить, однако они все время меня обнаруживают и начинают швыряться камнями… – Он показал рану на левой ноге: на ней еще была видна корка запекшейся крови. – А какие они меткие, сукины дети! Не убережешься – того и гляди, проломят башку.

– Хорошо… – Антекерцу ничего не оставалось, как согласиться. – Твой рассказ не лезет ни в какие ворота, но на этом острове творятся такие чудеса, что меня уже ничего не удивляет. Будет тебе вода… – На этот раз он пристально поглядел на бедолагу и спросил: – И что ты теперь собираешься делать?

– Поступаю в ваше распоряжение.

– Тогда у меня не будет другого выхода, кроме как тебя повесить, а на моей совести и так слишком много смертей.

– Уверяю вас, что лучше уж болтаться на веревке, чем умереть от жажды.

– Возможно, ты и прав, только если не мне выпадет быть судьей или палачом, потому что, когда доходишь до такого состояния, при котором готов допустить, что даже такие сомнительные поступки, как дезертирство или предательство, можно оправдать, все остальное теряет смысл. – Он кивнул в сторону мужчин, женщин и детей, которые бродили по берегу и совсем не походили на восхищенных туземцев, которые однажды встретили их с распростертыми объятиями. – Взгляни-ка на них! – сказал он. – За считаные месяцы мы превратили их в тени тех, кем они были когда-то, разрушая уклад, который существует уже более тысячи лет.

Боже праведный! Как же это отвратительно – то, что я принимаю участие в подобном преступлении!

Он действительно испытывал негодование, поскольку в душе желал только одного: вернуться в те безмятежные и незабываемые дни, когда он был так счастлив рядом с самым нежным и чудесным созданием, какое только можно себе представить.

Если бы ему предложили выбирать, он отдал бы пятьдесят лет жизни во дворце в любой части света за двадцать лет жизни на острове, только бы видеть, как его дети бегают за крабами в этой уединенной бухте, купаться с ними в море и проводить ночи в простой пещере, чувствуя рядом пьянящий аромат и легкое дыхание Гарсы.

Лейтенанту Гонсало Баэсе довелось познать счастье, когда он был совсем молодым человеком, однако при этом его не миновала чаша страданий, ибо счастье прямо на глазах исчезало по вине некоторых людей, обладающих странной способностью обращать в прах все, чего ни коснутся, включая даже рай.

Как однажды кто-то сказал: «И небо не выдержит, как только там окажутся вместе тридцать человек».

Только небольшое сообщество, как у островитян, которое располагало лишь самым необходимым для выживания и в котором никто не стремился выделиться среди других, могло претендовать на настоящее счастье – просто потому, что в нем нечем было питаться честолюбию и алчности.

По мнению остального мира, островитяне были неимущими. Однако на самом деле у них было все, пока кое-кто не сообразил, что крохотный лишайник, растущий в недоступных местах на берегу и почти невидимый для человека, не обладающего способностью улавливать блеск золота даже там, где золота никогда и не было, сведет с ума некоторых безмозглых гордецов и те заплатят за обладание плащом необычного цвета, лишь бы только выделиться среди прочих смертных.

Просто невероятно, сколько всего могут напридумывать люди и до чего они доходят. Как же с этим бороться?

Антекерец рассудил, что, прежде чем выступить посредником, следует заручиться согласием Бенейгана и его советников. Поэтому в тот же день «длинные пересвисты» пересекли остров из конца в конец, уточняя день, место и время проведения очередной «Мирной конференции». Необходимо было найти такое решение, которое устроило бы и островитян, и испанцев. Бруно Сёднигусто и Амансио Арес были возмущены тем, что лейтенант отказывается взять их с собой, и, только когда он непривычно твердым тоном напомнил, что, хотя они и стали добрыми друзьями, он все еще остается старшим по званию и его «нет» следует считать приказом, они были вынуждены подчиниться. Уже то, что он созвал собрание за спиной своего непосредственного начальника, можно было расценить как заговор, и он совсем не желал, чтобы его подчиненные оказались причастными к делу, в котором решение принимал он один.

Лейтенант Гонсало Баэса осознавал, что с того момента, как он отправится к месту встречи, назначенной около Большого Можжевельника, обратного пути уже не будет, и впоследствии ему, скорее всего, придется предстать перед военным трибуналом.

Если «дикари» откажутся дать воду христианам, бывшим при последнем издыхании, они будут объявлены врагами Короны, и тот, кто отважится вступить с ними в сношения, рискует попасть в тюрьму.

А все потому, что из Севильи или Толедо это видится по-другому, нежели из затерянной бухты острова Иерро, особенно если в роли обвинителей выступят такие непорядочные люди, как капитан Кастаньос или полковник Сория.