– Надеюсь, что четырем: вот поймаю Ящерицу и вздерну его как дезертира. Остров-то не бог весть какой большой, особенно не спрячешься, будь ты хоть сто раз ящерицей. – Он снял ноги со стола, принял нормальную позу, словно считая, что отдает этим дань памяти погибшим, и добавил: – Клянусь тебе, Баэсуля, что у меня и в мыслях не было причинить зло этим парням, но ведь в здешних краях море способно взъерепениться в самый неподходящий момент. Случилось то, что случилось, и точка. Что ты решил?

– Сосредоточусь на картографии…

– Я так и думал, – как ни в чем не бывало сказал капитан. – Если я чему и научился за столько лет, что командую, так это отличать подлеца от кабальеро, и хочешь не хочешь, а приходится признать, что ты не мой человек. Поэтому дам тебе совет, который ты должен расценивать как приказ: держись подальше от лагеря вместе со своей красоткой женушкой, не суй нос в мои дела и наслаждайся долгим медовым месяцем, пока все не закончится. – Он направил на него конец хлыста, с которым не расставался, и спросил, словно давая понять, что разговор закончен: – Вопросы есть?

– Только один: могу ли я взять с собой Бруно Сёднигусто и Амансио Ареса?

– Они в твоем полном распоряжении, – ответил тот, махнув рукой, явно выражая презрение. – Гляди только, чтобы они у тебя не потонули, а то у нас людей не хватает.

Юный лейтенант Гонсало Баэса покинул грязную хижину, на стенах которой висела дюжина бурдюков из козьих шкур, наполненных тошнотворной краской, с зубовным скрежетом и сжатыми кулаками. Правда, он поздравил себя с тем, что сумел устоять перед искушением выхватить шпагу и одним ударом поразить мерзавца в самое сердце.

Ему было необходимо вобрать в легкие свежего воздуха, поэтому он решил взобраться на скалу, возвышавшуюся над пропастью. С ее вершины просматривалась большая часть острова, и он сидел там, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок, до тех пор, пока не подошел озабоченный Акомар, который опустился перед ним на корточки и без всяких предисловий спросил:

– Что будешь делать?

– Продолжать чертить проклятую карту, – последовал сухой и желчный ответ.

– И оставишь моих сородичей в руках этого сукина сына?

– Когда это они успели стать твоими сородичами? – удивленно спросил антекерец. – Ты же все время твердил, что чувствуешь себя скорее андалусцем, чем островитянином.

– Что островитянин, что андалусец, чувства-то испытываешь одинаковые, когда понимаешь, что капитан и два его сержанта, которые на самом деле всего лишь наемные убийцы, собираются превратить это место в ад. Растлевают женщин, развращают мужчин, а в итоге всех их сделают рабами, как когда-то меня… И все из-за своей неуемной жадности. – Он глубоко вздохнул и с горечью заключил: – Пурпурная мантия превратится в саван этого острова.

– А что ты от меня хочешь? Мятеж карается виселицей.

Переводчик поднялся, посмотрел вдаль, несколько раз едва заметно кивнул головой и, наконец, сказал с абсолютным смирением:

– Понимаю, это значило бы слишком многого требовать от человека, у которого такая прелестная жена и вся жизнь впереди… – Он обернулся, чтобы взглянуть в глаза собеседнику, и спросил: – Но что можем предпринять против такой вот банды преступников мы с монашком?

– Ничего.

– Разве это справедливо?

– Когда служишь в армии, самое скверное – это то, что, приняв присягу, предоставляешь своим командирам право решать, что справедливо, а что – нет. Но обещаю, что, когда придет время, я потребую, чтобы они понесли заслуженное наказание.

– Но тогда уже будет слишком поздно. Глупо после драки кулаками махать.

– А что тут можно сделать? – поинтересовался лейтенант; в его голосе слышалось явное бессилие. – Ведь мало того что мне, военному человеку, пришлось бы сознательно встать на путь мятежа, тут есть еще и тактическая проблема. На какие силы мы могли бы рассчитывать, выступив против тех, кого ты так точно назвал бандой преступников?

– Полагаю, что Бенейган встанет на нашу сторону.

– Это только твои домыслы, но даже если бы это было так и пролилось бы море крови, что сталось бы с моей честью и честью моей семьи, окажись я предводителем мятежа против Короны?

– Да уж, попал ты в передрягу… – изрек монсеньор Касорла, наморщив лоб, словно желая показать, будто не знает, что и думать обо всем услышанном. – Кое-кто на моей памяти оказался на эшафоте за гораздо меньшее преступление. Поднять мятеж против Короны! Упаси Боже!