Голос матери затих, скрылся в стране воспоминаний. А Лабарту все сидел молча, напряженный как тетива лука. И предсказатель ничего не говорил, не шевелился. Руки его все еще покоились в гадательной чаше.

Если сила мысли -- это то, о чем говорили мне Шебу и Тирид, то я проверю это, узнаю прямо сейчас.

И, не медля ни мгновения, Лабарту одним движением подался вперед, взял Лу-Нанну за руку и заглянул ему в глаза.

Тень замешательства плеснулась в них, но не успела вылиться в слова, -- предсказатель замер, зачарованный, а Лабарту заговорил:

– - Весь мир исчез для тебя, Лу-Нанна, все звуки замолкли и погас свет. И лишь мой голос -- опора тебе, лишь его ты слышишь.

– - Да, -- одними губами прошептал предсказатель.

– - Забудь о том, что нагадал, -- продолжал Лабарту.
– - Гадание еще не проведено. Только что ты разрезал жертвенного ягненка, только что достал его печень. Вопрос мой еще не задан, ответ не получен.

– - Да, -- выдохнул предсказатель, и Лабарту почувствовал, как воспоминания человека стираются, исчезают. Словно волна набежала на песок и смыла рисунки и знаки.

– - А теперь возвращайся, -- сказал Лабарту.
– - Пусть вернутся к тебе запахи, звуки и свет.

И, отпустив руку Лу-Нанны, отвел взгляд.

Тот шевельнулся, словно пробуждаясь ото сна. Потом оглядел чаши. Лицо его было сосредоточено и серьезно, -- ни тени непонимания или тревоги.

– - О чем ты хочешь узнать?
– - Голос предсказателя не изменился, звучал, как в первый раз.
– - Говори, и я прочту ответ.

Лабарту вздохнул. Солнце уже почти скрылось из виду. Вдалеке блеяли овцы, слышался лай собак.

Так легко и просто жить тут, кочевать между полноводным Тигром и предгорьями Загроса. Привычно. Так зачем же...

– - Сердце зовет меня оставить прежнюю жизнь и уйти в страну черноголовых, -- сказал он.
– - Скажи, будет ли мне сопутствовать удача, и какой город примет меня?

Лу-Нанна кивнул. Потом долго разглядывал жертвенные части, пел слова гимнов. Наконец, проговорил:

– - Покинь степь, этим достигнешь могущества и славы. Что же до города...
– - Тут он замолк, нахмурился, продолжил: -- Город Шаррукина, Аккаде, распахнет перед тобой свои ворота.

Аккаде. Лабарту улыбнулся.

– - Будешь жить там долго, -- говорил между тем Лу-Нанна, -- но потом войдешь во Врата Бога, и что за город это -- я не знаю. Потом примет тебя город, чье имя "цельный", и имя это двойное. И много других городов сулит тебе гадание, но имена их темны и непонятны.

Лабарту слушал его, и на душе было легко. Аккаде. Он знал, что выбор уже сделан.

И потому поднялся и, поклонившись, сказал:

– - Благодарю тебя, Лу-Нанна. Богатство мое велико, стада обширны. Щедрая награда ждет тебя.

Кровь уже засохла на камнях, на степь опускалась ночь.

3.

Лабарту уходил на восходе, и Ашакку вышла проводить его. Рассветные лучи ложились на ее лицо, блестели на кольцах тяжелого ожерелья. Дошла до тропы, ведущий на юг, и остановилась. Улыбнулась, спокойно, -- словно Лабарту просто возвращался к своим стадам, а не уходил в чужие земли за рекой.

Шелестела опаленная летним солнцем трава, просыпалась земля.

– - Пройдет время, и ты станешь сильнее меня, -- сказал Лабарту.

Ашакку качнула головой, опустила глаза.

– - Поэтому мой хозяин уходит?
– - спросила она.
– - Чтобы не видеть, как Ашакку станет сильнее его?

В ее словах была правда, и в первый миг Лабарту не знал, что ответить. Хотелось позабыть о гадании и об избранной цели. Прошлое не вернуть, так почему бы не остаться здесь? Горячий ветер, знакомый уклад, простая жизнь... И время утекает, словно песок сквозь пальцы, годы уходят, столетия...

Нет. Мое место не здесь. Пусть мне не стать сильным, но я докажу, что я...

Он взял руки Ашакку в свои. Она права, но не права. Я ухожу не потому.

– - Ты -- дитя моего сердца, -- проговорил Лабарту. Ашакку подняла голову, встретилась с ним взглядом.
– - И в моем сердце всегда будет место для тебя. Если захочешь меня увидеть, ищи в городах. Кочевать я не буду, найдешь без труда.

– - Найду, -- кивнула Ашакку, и вновь улыбнулась, доверчиво, легко. В глазах у нее не было слез.

Так они простились.

И, уже шагая по тропе, Лабарту обернулся, хоть и знал, что нельзя, -- ведь если оглянешься, оставишь в покинутой земле часть своей души. Но не смог удержаться.