Когда я прибыла во Францию, эта отвратительная Дюбарри уже стала центром партии, члены которой называли себя баррианцами. Среди них были некоторые из самых влиятельных министров: такие, как герцоги Эгийонский, Вогийонский и Ришелье. Все они были врагами герцога Шуазельского и добивались его смещения. В конце концов им это удалось. Они обвинили его в неудачах Семилетней войны, начавшейся в год моего рождения. Моя страна тоже участвовала в этой войне. Его обвинили также в потере французских колоний, перешедших к Англии. В чем только его не обвиняли! Впоследствии я поняла, что задуманный им брак дофина Франции с представительницей австрийской династии был с его стороны своего рода попыткой восстановить свое влияние. Должно быть, во время тех наших встреч он был очень обеспокоен, однако не показывал этого. Герцог был одним из самых веселых людей, которых я знала.

Когда он получил от короля «lettre de cachet» [27] , извещавший о его высылке в родовой замок в Шантлу, это было ужасным ударом для меня. Все произошло так неожиданно, в Сочельник, накануне Рождества. Герцог Шуазельский просто исчез, и я не могла поверить, что он уехал. Было так грустно потерять друга! В то же время меня поразило, как быстро, я бы даже сказала внезапно, злой рок может настичь человека. Особенно меня обидело отношение Мерси к герцогу.

— Он сам навлек на себя немилость своей неосмотрительностью, — сказал Мерси. — Я был бы удивлен, если бы он оставался у власти еще долгое время. Будем надеяться, что его преемник окажется более осторожным и не станет вмешиваться в дела, непосредственно его не касающиеся.

— Но ведь он наш друг! — в ужасе вскрикнула я.

— Теперь он совершенно бесполезен для нас, — цинично ответил Мерси.

Я была очень задета этим и огорчена. Время от времени до нас доходили слухи о герцоге. Он жил в Шантлу в большой роскоши и посылал оттуда скабрезные chansons [28] о мадам Дюбарри, которую считал своим главным врагом. Она постоянно находила в своих апартаментах клочки бумаги, исписанные непристойными стихами. Но Дюбарри лишь посмеивалась над ними, и от этого литературные опусы герцога, казалось, теряли всю свою остроту.

Я продолжала получать вести из Вены. Каждый раз, когда мне вручали письмо от матушки, я дрожала. Что же это я делаю, писала матушка. Я больше не ношу свой корсет, этот ненавистный corps de balein [29] , который вынуждал меня сидеть совершенно прямо и причинял множество неудобств. Матушка уверяла, что мне необходимо носить его, особенно сейчас, ибо я должна всегда отдавать себе отчет в том, как я выгляжу. Французы очень чувствительны к внешнему виду, и я постоянно должна думать о том, как понравиться моему мужу. По поводу моих отношений с мужем я постоянно встречала в ее письмах намеки. Например, она писала:

«Тебе не следует слишком спешить, потому что от этого он будет себя чувствовать еще более неловко, что, в свою очередь, только осложнит дело».

Однажды она написала:

«Не принимай любые разочарования слишком близко к сердцу. Не показывай его. Никогда не будь сварливой. Будь мягкой, но ни в коем случае не будь излишне требовательной.

Лаская мужа, проявляй сдержанность. Если ты выкажешь нетерпение, то только навредишь этим».

Кажется, не только французский двор, но и все дворы Европы обсуждали неспособность дофина выполнять свои супружеские обязанности. Говорили, что он импотент и что, если даже такая привлекательная девушка, как я, не может возбудить его, значит, дело безнадежно.

Все это ужасно смущало нас обоих. Я цеплялась за свою наивность, стараясь делать вид, что ничего не понимаю, даже тогда, когда в действительности я все прекрасно понимала. Я играла с моими собаками, танцевала, когда представлялась возможность, и пыталась притворяться, что не вижу в нашем браке ничего необычного. Мой муж избрал другую форму поведения, которая заключалась в том, чтобы притворяться безразличным ко всему, хотя я знаю, что на самом деле все было совсем не так. Он защищался, прикидываясь скучающим, или закрывался со своими друзьями — слесарем и строителями. Он ездил на охоту, когда представлялась возможность, и ел очень усердно — как будто, кроме этого, его ничто не интересовало. Но я поняла, что он чувствовал себя так же неловко, как и я, может быть, даже еще хуже — потому что он был более серьезным человеком и, кроме того, во всем виноват был в конечном счете он. В течение прошедших месяцев он всячески пытался показать мне, как страдает от того, что не может быть хорошим мужем. Он часто старался доставить мне хоть какую-нибудь радость и, несмотря на то, что его вкусы были полностью противоположны моим, никогда не пытался препятствовать мне делать, что я хочу.

Я все больше и больше любила его и верила, что он тоже любит меня. Но эта ненавистная проблема стояла между нами. Если бы мы были страстными любовниками, над нами бы снисходительно посмеивались, потому что секреты нашей спальни касались всей Европы. Посланники ездили взад и вперед, из Версаля в Сардинию и Пруссию, а также в Австрию. На улицах о нас пели песенки: «Может он или не может?.. Есть у него или нет?..» Если причиной слабости моего мужа были какие-то сложности психологического порядка, то всего этого было вполне достаточно, чтобы он никогда не преодолел их.

Моя матушка то и дело повторяла, чтобы я информировала ее о своих делах во всех подробностях. Я должна была сообщать ей обо всем, что дофин сказал или сделал. Я должна была читать ее письма и, прочитав, сразу же сжигать. Для меня не было тайной, что меня окружали шпионы, и главным среди них был учитель моего мужа, герцог Вогийонский. Он был другом мадам Дюбарри. Однажды, когда мы были вдвоем с мужем, один из слуг, присутствовавший в комнате, внезапно распахнул дверь. За ней, согнувшись, стоял герцог. Очевидно, он подслушивал, приникнув ухом к замочной скважине. Возможно, слуга пытался предостеречь нас таким образом. Я заметила Луи, как это неприятно, что люди подслушивают у нас под дверью. Герцог Вогийонский был очень смущен и пробормотал какое-то извинение. Но я не думаю, что после этого Луи был о нем столь же высокого мнения, как прежде.