Я приказала, чтобы при дворе был объявлен траур, надела траурные одежды, заперлась в своих апартаментах и не виделась ни с кем, кроме членов королевской семьи, графини де Полиньяк и принцессы де Ламбаль. И так в течение нескольких дней я оставалась в отдалении от двора. Я беспрерывно думала о ней.

Когда я приняла Мерси, граф рассказал мне о том, что узнал о ее кончине. С середины ноября она была тяжело больна. Врачи говорили, что она страдала склерозом легких.

Двадцать девятого числа она сказала служанкам, которые ухаживали за ней:

— Это мой последний день на этой земле, и все мои мысли — о моих детях, которых я оставляю здесь!

Она назвала всех нас по именам, протягивая руки к небесам.

Дойдя до меня, матушка несколько раз повторила: «Мария Антуанетта, королева Франции». Потом она разразилась слезами и плакала долго и горько.

Императрица прожила целый день, и было уже восемь часов вечера, когда она начала задыхаться.

Иосиф, который был рядом с ней, прошептал:

— Ты тяжело больна!

И она ответила ему:

— Достаточно тяжело, чтобы умереть.

Она подала знак докторам:

— Я ухожу. Умоляю вас, зажгите погребальные свечи и закройте мне глаза!

Матушка взглянула на Иосифа. Он обнял ее, и она скончалась.

Снова я разрешилась от бремени ребенком. Это был октябрь, а значит, после смерти моей матушки прошел почти год. Как мне не хватало ее писем, которые с такой регулярностью приходили в течение десяти лет! Мне часто приходило на память, как я дрожала от страха, когда вскрывала их, как порой я чувствовала себя раздраженной ее вечным недовольством. Но как часто в течение последнего года я мечтала о том, чтобы снова получать эти искренние послания! Как бы я была рада сообщить ей, что снова беременна! Но что толку? Она ушла навсегда. Тем не менее я знала, что в моей памяти она вечно останется со мной.

Я страстно желала иметь сына, но не смела возлагать на это слишком большие надежды. Нельзя было сильнее любить свое дитя, чем я любила нашу маленькую дочь. Я молилась: «Умоляю, Господи, дай мне сына! Но если ты посчитаешь нужным послать мне дочь, она тоже будет для меня желанной».

Эти роды были не похожи на предыдущие. Король сказал, что не разрешит публике присутствовать на них, потому что я не должна снова подвергаться такому риску, как в первый раз. Решили, что будут присутствовать только члены семьи и шесть фрейлин, в том числе принцесса де Ламбаль, которая также была членом семьи, и, конечно, акушер и врачи.

Когда я проснулась в то утро — это было двадцать второе октября, — у меня начались схватки. Они были такими слабыми, что я даже смогла принять ванну. Но к полудню они усилились.

В этот раз роды были более легкими, чем когда я рожала мою маленькую Королевскую Мадам. Все же, когда ребенок родился, я была в полубессознательном состоянии и слишком слаба, чтобы полностью осознавать, что происходит.

Я видела людей, столпившихся вокруг моей кровати. Они хранили глубокое молчание, и я боялась спросить у них о ребенке. Король подал знак, чтобы никто не разговаривал со мной. В течение последних недель моей беременности он был очень обеспокоен и приказал, чтобы после рождения ребенка никто не говорил мне, какого он пола, потому что, если это будет дочь, я буду разочарована, а если дофин, то радость может быть слишком бурной. Он считал, что любое из этих чувств может нанести мне вред в том состоянии изнеможения, в котором я, несомненно, буду находиться после родов.

Когда до моего сознания дошло, какое глубокое молчание стояло вокруг моей кровати, я подумала: это девочка. Или даже еще хуже: ребенок родился мертвым. Но нет! Ведь я слышала его крик! Я родила ребенка. Мне хотелось крикнуть: «Дайте мне моего ребенка! Что из того, что это…»

Потом я увидела короля. В его глазах стояли слезы. Казалось, он переполнен чувствами.

Я сказала ему:

— Ты видишь, как я спокойна. Я не задала ни одного вопроса.

Его голос задрожал, и он произнес: