— Мы их всех перехитрим, — победоносно крикнула Аделаида.

Я заколебалась.

— Это не понравится моей матушке.

— А как она узнает об этом?

— Все равно, я не хочу идти против ее желания.

— Она далеко отсюда, в Вене. Кроме того, она не знает, что ты, катаясь верхом на осле, служишь здесь объектом насмешек.

Они наконец убедили меня, и мы долго перешептывались с заговорщицким видом. В положенное время я выехала на прогулку в сопровождении некоторых моих слуг и встретилась с конюшим, который ждал меня с лошадью. Все были сильно напуганы, потому что знали, что сам король, а также моя матушка запретили мне ездить верхом. Мне вдруг стало стыдно. Я дала согласие не ездить рысью и галопом, а только шагом, и что при этом конюший будет вести лошадь на поводу.

Но, когда я в самом деле снова оказалась верхом на лошади, меня охватила такая радость! Я забыла о том, что веду себя неправильно, и смеялась до слез, представляя себе, какое выражение лица было бы у Мерси, если бы он мог видеть меня в тот момент.

Я сказала об этом одному из моих слуг, и все они стали смеяться вместе со мной. Было так весело! Потом мы поехали обратно, к тому месту, где один из слуг ждал меня с ослом, и я торжественно вернулась на нем обратно во дворец. Тем временем конюший ускакал на лошади.

Один из слуг, который сопровождал меня и смеялся вместе со мной, поспешил рассказать Мерси о том, что произошло. Когда Мерси пожаловал в мои апартаменты, я сразу же догадалась по его строгому взгляду, что он знает об обмане. Мое поведение причинило ему боль и страдания. Я сразу же выпалила:

— Значит, вы знаете, что я ездила на лошади?

— Да, — ответил он.

— Мне следовало сразу же рассказать вам об этом, — призналась я и добавила, защищаясь: — Все, кто видел меня, радовались тому, что я получила такое удовольствие.

— Я заслуживал бы оскорбления, — ответил Мерси в своей торжественной манере, — если бы, как ты думаешь, присоединился к тем, кто был в восторге от этого. Я глубоко обеспокоен тем, как обстоят твои дела, и могу только сожалеть о твоем поведении, потому что, если случится что-нибудь, что принесет вред тебе, императрица будет в большом горе.

Как обычно при мысли о матушке я почувствовала страх. Я быстро сказала:

— Я чувствовала бы себя несчастной, если бы считала, что действительно обидела императрицу. Но, как вы знаете, верховая езда — любимое занятие дофина. Неужели я не могу делать то, что доставляет ему такое удовольствие?

Мерси ничего не сказал в ответ, а просто заметил, что он удаляется и оставляет меня поразмыслить над тем, что я натворила.

Я расстроилась и пожалела о своем поступке. Но потом я рассердилась. Все это было так глупо! Почему мне нельзя ездить на лошади, если мне этого хочется?

Тем не менее я была очень расстроена. Лишь одно четко запечатлелось в моей ветреной голове: моя матушка заботится о моем благополучии так, как больше никто в мире. Власть ее была настолько велика, что она предостерегала меня даже здесь, во Франции, точно так же, как она делала это в Вене. Конечно, она получала информацию обо всем, что я делала. Она писала мне, страдая из-за моих необдуманных поступков. Она допускала, что оба, и король, и дофин, могут дать свое согласие на то, чтобы я ездила верхом. По ее словам, они должны были «распоряжаться всем, что касается тебя». Но все же она была очень недовольна.

«Я больше ничего не скажу и постараюсь больше не думать об этом» — так закончила она свое письмо.

Матушка, должно быть, знала о том, какую роль сыграли во всем этом тетушки, потому что вскоре уже предостерегала меня относительно их:

«Придерживайся во всем нейтральной позиции. Желаю тебе быть более сдержанной, чем когда-либо, принимая во внимание возможные последствия. Не старайся узнать чужие секреты и не будь любопытной. Мне жаль, но я вынуждена сказать тебе: не доверяй никому, даже своим тетушкам, которых я очень уважаю. У меня есть причины, чтобы говорить так».

У нее действительно была очень веские причины. Возможно, даже более веские, чем она сама думала в то время.

Через год после моего замужества подобрали невесту для моего деверя Прованса. Она прибыла в Версаль в мае, так же, как и я. Ее звали Мария Жозефа Савойская. Мне она не понравилась с первого же взгляда, потому что была ужасно уродлива и совершенно лишена очарования. И это не только мое мнение. Прованс казался очень разочарованным. Все проводили сравнение между нею и мной. Это достигло ее ушей и привело в ярость. Я знала, что она ненавидит меня, хотя, будучи довольно умной, ловко притворялась, что это не так. Но мне было абсолютно безразлично, как она ко мне относится, потому что в то время я подружилась с принцессой де Ламбаль. Она оказалась мягкой и кроткой. Правда, аббат Вермон считал ее глупой. Дело было в том, что он не хотел, чтобы я слишком близко подружилась с кем-нибудь, кроме него самого. Я защищала принцессу от его нападок.

— У нее хорошая репутация, — сказала я, — чего нельзя сказать ни о ком другом при этом дворе.

— Возможно, завтра она потеряет это достоинство. Зато ее репутация глупой женщины только укрепляется с каждым днем, — парировал он.

Я посмеялась над ним, ведь мы были в очень дружеских отношениях.

У меня появилась еще одна подруга, и, хотя ему она тоже не нравилась, он уже не мог сослаться на ее глупость. Это была Жанна Луиза Анриетта Жене, работавшая чтицей у моих тетушек. Я часто встречала ее в их апартаментах, и меня привлекали ее спокойные манеры и довольно строгий вид. Это было влечение противоположностей. Я чувствовала, что, хотя она питает глубокое уважение к моим тетушкам и ко мне тоже, я ей вдобавок еще и нравлюсь.