Закрытая дверца. Закрытая дверца. Открытая, но Лэйни нет. Может быть, она была открыта одной из лошадей, что выбежали первыми.

Жар обжигал его легкие. Он отказывался думать о том, что может происходить с Лэйни в этот момент.

Он стремглав бросился через проход. Закрытая. Закрытая. Закрытая, черт возьми, где она?

И в этот момент его руки наткнулись на что-то твердое.

Тело.

Она не двигалась. Не дышала. Когда он положил руку на ее лоб, он почувствовал влагу от крови, идущей от линии ее волос. Габриэль задыхался от дыма, от слез, от того, как бесконечно много раз он произносил ее имя. Он взял ее на руки, но она была словно кукла в его руках.

Энергия дышала в воздухе вокруг него. Он был в отчаянии, полон противоречивых чувств, держа на руках безжизненную девушку.

Ему хотелось лечь на землю и умереть рядом с ней.

Но горькая ирония была в том, что он мог лежать здесь вечно, и огонь никогда не причинит ему боль, не нанесет ему вреда.

Слишком много энергии здесь, прямо рядом с ним, словно для того, чтобы он ее использовал. Он мог сравнять с землей лес вокруг них, мог уничтожить целый город.

Но он не мог спасти одну жизнь.

Он провел рукой по ее шее, проверяя пульс, которого, он знал, уже нет. Его пальцы скользнули по кровоподтекам, и он зарыдал.

Кровь.

Он помнил тот вечер, когда отец Бекки хотел убить их всех, когда они стояли по пояс в воде, и Крис был уверен, что Бекка умерла. Они тогда вытащили ее раненое тело из поврежденной машины. Кровь была повсюду. Крис стеклом порезал себе руку и приложил свою кровь к ее.

Он наполнил ее своей силой.

Она поправилась.

Она выжила.

Но Бекка была Стихией, она — Пятый элемент, как и Хантер. Имело ли это какое-то значение? Знало ли тогда ее тело, что надо подтянуть энергию у Криса, чтобы вылечить себя?

Габриэль понятия не имел. Но он уже бил костяшками пальцев об неровный цементный пол в проходе, ощущая, как обдирается кожа.

Он уже подстрекал огонь гореть ярче и сильнее, он уже черпал энергию из него, вытягивал силу из окружавшего его ада.

Энергия кольцами окружала его, в поисках выхода. Он чувствовал силу, как будто он мог снести все здание к черту. Как будто он мог уничтожить целый район. Даже город. Как будто энергия лилась из кончиков его пальцев с такой силой, словно не одно солнце, а сотни питали его.

Габриэль сжал руку в кулак и приложил костяшки пальцев ко лбу Лэйни, кровь к крови.

И затем он направил всю эту энергию на нее.

Тело Лэйни дернулось так сильно, что ее практически подбросило. Но после этого она не зашевелилась.

— Лэйни! — Он подхватил ее под руки. Ее голова легла на его плечо. — Лэйни?

Ничего.

Волна рыданий снова накатила на него.

И тут ее тело дернулось еще раз, не так безумно, как в первый раз.

Она начала кашлять.

— Твою ж мать, — сказал он.

И тогда он побежал, стараясь выбраться из конюшни прежде, чем беснующийся огонь, который он распалил, уничтожит все вокруг них.

Он положил ее на траву под яркое солнце, там, где минут пятнадцать назад они лежали вместе. Лошади сгруппировались стадом вдоль ограды, кто-то внутри, кто-то снаружи. На некоторых была кровь, от некоторых сильно пахло подгоревшей шерстью.

Но больше всего он беспокоился о Лэйни. Ее одежда была черной от сажи, на ее лице были потеки крови.

Но он больше не видел пореза у нее на лбу вдоль линии волос. И она больше не кашляла, просто жадно глотала воздух большими вдохами.

Он слышал сирены.

— Поговори со мной, — попросил он. Это прозвучало, как будто он плакал. — Лэйни, пожалуйста. Поговори со мной.

Затем она закашляла.

— Они… они выбрались?

У него не хватало духу, чтобы сказать ей, что не всем удалось это сделать.

Он сделал глубокий вдох, готовясь соврать.

Но она схватила его за руку так, что ее ногти почти впились в его кожу.

— Правду, — прокашляла она.

Он уставился на нее. И покачал головой.

Она зарыдала.

— Мне очень жаль, — сказал он, задыхаясь от слов. — Мне очень жаль…

Звук сирен стал ближе. Мигающие огни пробивались сквозь деревья в дальней части владений.

Он не мог дольше оставаться здесь.

— Лэйни, — сказал он. — Мне нужно уйти.

Она уставилась на него. Ее взгляд был пронизывающим, сквозь слезы была видна настороженность.

— Мне жаль, — прошептал он.

— Я знала, что ты убежишь, — сказала она.

Слова ударили словно пощечина. Он развернулся.