— На фотографии рядом с вами ваш отец, Владимир Розанов, — донеслось до нее из темноты. Голос ей был незнаком, в нем чудились какие-то странные интонации, может, прибалт? — А это дача вашего отца, не так ли?

Узкий луч света, мазнув по стенам, вкруговую обошел довольно просторную, метров в двадцать, комнату, обходя при этом закрытые ставни окон, — почему они не включат свет? не хотят обнаружить себя? боятся, что соседи заметят пробивающийся сквозь щели в ставнях свет? и поэтому пользуются маскировочным фонарем? — так вот, совершив замысловатую фигуру и дав возможность ей «узнать» обиталище отца, бледно-голубой луч уперся ей в переносицу.

— Теперь, Елена Владимировна, осталось лишь найти тайник вашего отца… И вы обещали нам в этом деле помочь.

Она отвернулась, луч слепил ей глаза. Лена испытывала крайнюю степень отчаяния. Только сейчас до нее д о ш л о: у нее нет ни единого шанса. Все ее надежды на то, что ее ищут, что сотрудникам УБЭП известно о существовании домовладения в Дачном, на то, что здесь ее будут поджидать «наши» и что они помогут, выручат, спасут, — разом безжалостно растаяли, как тает мираж в пустыне перед молящим взором подыхающего от жажды путника.

Кто знал о тайнике, а следовательно, знал и о существовании тайной «лаборатории Розанова»?

Белицкий прежде всего. Но он, насколько ей известно, выехал в Москву — он сам ей об этом сказал.

Сотник? Он ранен. Не исключено, что тяжело ранен. Если это так, то коллеги, дабы не беспокоить и не тревожить, вообще могли не сообщить ему о пропаже Розановой. Но даже если и сообщили, то что тогда? Он же сам сказал: «Никому ни слова!»

Леонид Тягачев, третий, кто был с ними? Да бог его знает, где он сейчас и чем занят в данную минуту.

Вот и все. Так что напрасно она тешила себя иллюзиями. Нет у нее шансов. И даже той пресловутой соломинки нет, за которую хватается утопающий…

И еще кое-что другое до нее дошло. В речи незнакомца присутствовал легкий акцент. Он родом отнюдь не из Прибалтики, не литовец, не латыш и уж тем более не эстонец. Ей доводилось и прежде общаться с людьми, которые прекрасно владеют русским языком, их выдает лишь специфическое произношение некоторых звуков, отсутствующих в их родном наречии. Ей приходилось бывать и в стране этих людей, в студенческие годы, по обмену, и позже, в турпоездках, и еще по обмену, но на этот раз по линии музейных учреждений и культурно-просветительских организаций.

И эта страна называется — Германия.

Розанова всхлипнула.

— Это… какое-то недоразумение. Вы… Я… ничего не знаю. Вы меня с кем-то спутали…

— Где тайник? — голос незнакомца налился враждебными нотками. — В последний раз спрашиваю.

Откуда-то сбоку выплыл темный силуэт; из-под нее вышибли стул, затем, ухватив пятерней за волосы, подняли с пола.

— М-м-м… Больно же!! Тайник — в подполе!

Тонкий луч света, словно указка, переместился от двери в коридор. Включился еще один фонарь, краем глаза она заметила, как крепкий мужчина, видимый ей со спины, отодвинул ногой половик, затем, склонившись, дернул за кольцо, открывая люк в подпол. Он постоял так еще несколько секунд, подсвечивая себе фонарем, затем с головой исчез в проеме.

Обладатель пугающего ее акцента вернулся.

— Это тайник, содержимое которого вы передали Белицкому?

—Д-да.

— А где тот, о котором вы нам говорили? Тайник, где упрятаны микрофильмы?

Она изобразила из себя соляной столб. Какие могут быть вопросы к соляному столбу? Но ей не поверили. Так дернули за волосы, что аж скальп затрещал и слезы брызнули из глаз.

— Отвечайте!

— Н-нет.

— Что «нет»?

— Ой, ну больно же… Нет здесь другого тайника. Тайника с микрофильмами нет.

— Так вы нас обманули?

— Н-нет… То есть да. Но это не специально вышло, ну… не сознательно. Я просто не поняла, что вам нужно. И вот… ошиблась.

В комнате на время повисла зловещая тишина. Розанову колотил жуткий озноб, к тому же в затылок ей дышал какой-то тип, судя по всему, большой, сильный и жестокий.

— Ошибка будет вам дорого стоить. — Луч фонаря, став нестерпимо ярким, вновь уткнулся ей в лицо. — Раздеть ее! Догола! Сейчас мы с ней по-другому поговорим!

Бушмин шевелил мозгой. Но не так, чтобы уселся на пенек или прямо на зеленую шелковистую травку и застыл в позе роденовского «Мыслителя» — нет. Он шел, вернее сказать, крался вдоль насыпи, надеясь таким образом зайти к врагу с тыла; а в том, что перед ним сейчас враги, он уже нисколько не сомневался. Так же как и в том, что доведется ему таки с ними схлестнуться.

Гибкий, предельно внимательный и концентрированный, он сейчас своими повадками походил на дикую кошку. На хищника, который вышел поохотиться, но понимает, насколько опасной может оказаться эта затея, так как объект охоты — тоже матерый хищник.

Большой плюс был хотя бы уже в том, что Бушмин знал данную местность как свои пять пальцев. Он надеялся скрытно подобраться к самому дому, а там… Там будет видно.

Вполнакала, словно на небесах тоже настал кризис, горит ночное светило. Хорошо, что хоть так, потому что бледно-серебристые лучи отразились на глянцевых боках затаившегося по ту сторону траншеи микроавтобуса — Бушмин его еще издали заприметил. Но и плохо, потому как приходится таиться, перетекать из тени в тень, дабы не быть обнаруженным раньше срока.