— Сьер Андрэ. — Жанна повысила голос. Она говорила скороговоркой, глотая слова и слезы. — Я не хотела, чтобы было… так. Не хотела, чтобы с деревней… что-нибудь случилось. Я всегда… Госпожа Аманда была всегда к нам добра…

— Все, закрыли эту тему. Скажи мне лучше…

Тут в шумной игре Жуана и Луиса, видимо, случился небольшой перерыв, а наши голоса привлекли их внимание.

— Эй, вы! — заорал Жуан, продвигаясь к нам и молотя дубинкой по металлическим частям дверей, мимо которых он проходил. — А ну, живо заткнулись — пока я вас сам не заткнул!

— Рискни здоровьем, говнюк! — рявкнул я по-испански. И снова перешел на южнофранцуз-ский: — Жанна, я что-нибудь придумаю…

— А-а, так это наш рыцаренок! — Жуан остановился перед моей камерой. — Это наш благородный рыцаренок воркует! — И добавил почти ласково: — Снова мочи захотел? Так могу устроить. У меня этого добра еще много!

— Верю, — согласился я. — Ты полностью из этого «добра» состоишь.

— Вот и нахлебаешься вдоволь, — подумав, пообещал Жуан и подошел к камере Жанны. — А ты, шлюха, если еще хоть слово скажешь — такое тебе устрою, что ангелы на небесах заплачут кровавыми слезами! Поняла?! Поняла, спрашиваю?!.

— Да… — прошептала Жанна.

…Нам удалось переброситься несколькими словами вечером, когда принесли котелок с отбросами, которыми кормили нас, а Луис начал ругаться со слугами из-за каких-то луковиц. Как я понимаю, раз в неделю каждому заключенному полагалась луковица — еще одно проявление гуманизма нашего любезного графа. Луковиц заключенные, естественно, никогда не видели — их забирали себе тюремщики. Суть ругани Луиса с кухонными работниками сводилась к тому, что те принесли слишком много гнилых луковиц.

— Жанна!

— Я слышу, Андрэ. Прошу вас, говорите тише, иначе меня снова изобьют.

— А за что тебя… вчера?

На пределе слуха я различил ее горестный вздох.

— Я хотела заколдовать Жуана. Бабушка меня учила, как можно… отнять у человека волю…

— Выходит, недоучила.

— Нет, нет, я умею! — Как это было ни смешно в нашем положении, в ее голосе прозвучала нотка почти детской обиды. — Но граф сильнее меня. Я не могу с ним равняться.

— Альфаро-то тут при чем?

— Они все заколдованы, Андрэ, — зашептала Жанна. — И Жуан, и Луис, и старик, который сторожит нас ночью. Я думаю, что и все другие графовы слуги тоже… Когда я проникаю в них, сначала у меня все получается, но когда я хочу заставить их сделать что-нибудь, они просыпаются и…

— Тише! Потом поговорим.

Жуан, мурлыкая себе под нос, расставлял миски. Луис разливал из котелка холодную похлебку. Как и было обещано, лично мне был подан особый супчик. На этот раз Жуан и Луис мочились вместе.

Чтобы заглушить чувство голода, я мерил шагами камеру: два шага туда, два шага обратно. Туда-обратно, туда-обратно… Попутно раздавил крысу, вздумавшую перейти улицу прямо под моей ногой.

Отнюдь не из-за ведьминых чар я поехал обратно в Чертов Бор. По крайней мере, мне хотелось верить, что не из-за них. С другой стороны, эта Рихо кое-что умела — и я имел возможность лично убедиться в этом. Легко было предположить, что старуха успела чему-то научить свою непутевую внучку. Отсюда следовало, что к словам Жанны — о том, что она якобы умеет «колдовать», — стоит отнестись не как к очередному проявлению местных суеверий, а как к чему-то, что имеет под собой реальную подоплеку. Пусть даже эта подоплека совершенно не такова, какой ее себе представляет Жанна.

Что дальше? Тюремщики «заколдованы». Что это может означать? Оставим в стороне всю ту мистическую чушь, которую нес граф Альфаро о «покровителе», сила которого охраняет и слуг «покровителя». Попытаемся взглянуть на это с точки зрения здравого смысла. Граф Альфаро — человек, обладающий большой силой внушения. Можно предположить, что обработал мозги своих «подопечных», чтобы уберечь их от чужого воздействия, а себя — от предательства? Говоря языком моего родного времени — установил психоблок.

Я немного поразмышлял на эту тему, силясь вспомнить все полезное, что было написано в нескольких ненаучно-популярных книжках, посвященных этой теме, которые я когда-то прочел. Идей не было.

Утром нам с Жанной поговорить не удалось. Подходящий момент появился только в середине дня, когда заскрипела на ржавых петлях дверь в конце коридора и Жуан с Луисом вышли на лестницу потрепаться с тем, кто эту дверь открыл, — очевидно, это был какой-то другой тюремщик.