Я пожал плечами. Покровителя у меня не было. Может, соврать? Нет смысла.

— Не понимаю. При чем тут покровитель?

— Если человек кому-либо служит, — пояснил граф, — и если его синьор обладает достаточной личной силой, то сила покровителя охраняет и слугу. Например, никого из обитателей этого замка вы бы не смогли подчинить своей воле и заставить действовать против меня. Они принадлежат мне — все без исключения. И физически, и духовно.

— Кстати, — я повертел в руках серебряный кубок, — скажите уж, что вы пытались мне внушить.

Губы хозяина замка искривились.

— Мне хотелось, чтобы вы перестали видеть траву зеленой. Хотелось, чтобы вы увидели ее красной.

— Ну это можно сделать проще. Например, дать мне цветное стекло.

— Хорошая мысль, — согласился граф.

— Но трава тем не менее останется зеленой, — заметил я.

— Значит, по-вашему, высказывание: «Трава — зеленая» — это истина?

— Само собой.

— А ночью, — проникновенно глядя мне в глаза, спросил дон Альфаро, — скажите, Андрэ, какого она цвета ночью?

Я вспомнил, что нам говорили в школе на уроке физики, в шестом или седьмом классе. Трава, вещал нам физик, на самом деле, не зеленая. Она кажется нам зеленой, потому что солнечный свет отражается от нее именно так, а не иначе, а наши глаза устроены таким образом, что воспринимают отражаемый свет как «зеленый». На самом же деле ничто в этом мире — ничто — не имеет собственного цвета. «Кажется» — вот подходящее слово. Но я промолчал.

Альфаро, решивший, что мне нечего ответить на его последний аргумент, продолжал:

— Я всего лишь хотел показать вам на этом простом примере, что Истина не имеет ровным счетом никакого отношения к нашему реальному миру. Впрочем, я вижу, что уже утомил вас своими философствованиями. Значит, наша беседа и наш ужин подошли к концу. Мигель!

Он дважды хлопнул в ладоши. То есть… один раз.

Второй раз хлопнуть он не успел. Я перевернул стол, погребя дражайшего графа под винами и тарелками.

На секунду или две Альфаро оказался беспомощен. Полагаю, в эти мгновения я мог бы достать его ножом, но не успел. Проклятый пес прыгнул на меня и сшиб с ног. Мне удалось ухватить зверюгу за челюсть, но даже железных мускулов Андрэ де Мон-геля было недостаточно, чтобы долго сдерживать Раура. Жаркое, смрадное дыхание пса обдавало мне кожу, а оскаленная, брызжущая пеной пасть постепенно приближалась к моему лицу… И тут я всадил ему в шею серебряный нож. Из горла пса вырвалось что-то напоминающее хрипение… Это было последнее, что я помню, потому что в следующий миг башмак кого-то из двуногих псов графа Альфаро ударил меня в висок. И наступила тьма.

…Когда я очнулся — судя по всему, я побыл в забытьи недолго — меня окружали солдаты, а сам граф Альфаро следил, как слуга очищает его кафтан от соуса и жира.

Рядом с ним в луже крови лежал пес. Раур был еще жив. Тщетно он пытался подползти или хотя бы поймать взгляд того, кому так преданно служил при жизни и за кого отдал саму жизнь. Графа он уже не интересовал. Графа Альфаро гораздо больше беспокоила сохранность собственного кафтана.

Увидев, что я очнулся, знаете, что сказал этот деятель? Он посмотрел на собаку, издыхающую у его ног, а потом, повернувшись ко мне, сообщил:

— Ваша удача оказалась больше, чем удача Раура. Но моя-то все равно больше вашей, любезный дон Андрэ… А теперь прощайте! Мигель, познакомь нашего гостя с его новыми апартаментами.

Солдаты во главе с Мигелем и Ортоньо подняли меня на ноги и поволокли вон из комнаты.

..Далеко-далеко на северо-востоке от замка Кориньи, в центре небольшого городка, стоит другой замок. В том замке есть башня, а в башне — узкое окошко. У окна стоит светловолосая девушка и смотрит в никуда. В другом конце комнаты, на скамье, сидит ее камеристка.

Светловолосая отворачивается от окна. Обычно ее глаза серы, как дождливое небо, и только тень зелени скрыта в них, но сейчас они мерцают, как два изумруда.

— Пора отправляться, Тереза, — говорит девушка. — Глупый испанец сделал все, что от него требовалось.

Ее служанка молча наклоняет голову.

…Мои новые апартаменты оказались именно такими, как обещал граф Альфаро. Восемь футов в длину, пять — в ширину. Говоря по-русски — два с половиной метра на полтора. Княжеские хоромы.

Большую часть камеры занимала кровать. Впрочем, кровать — это громко сказано. Несколько бревен, сколоченных вместе, и поверх них — соломенный тюфяк, грязный невообразимо и заселенный чудовищным количеством кусачих насекомых.

Мощная дубовая дверь, окованная по краям железными пластинами, удержала бы и Геракла. Она запиралась на тяжелый железный засов, отодвинуть который — даже если ты стоял в коридоре и обе руки у тебя были на месте — было не так-то легко.

Еда подавалась в щель в нижней части двери. Щель была такой высоты, чтобы подсунуть глиняную миску с похлебкой (премерзкого, надо сказать, качества). В принципе, в щель можно было просунуть руку — но зачем? До засова все равно не дотянуться.