Шрифт:
Судских открыл дверну, и стена дождя разом обвати- лась. Выходил он наружу, будто из аквариума наоборот, и сразу понял: Всевышний отодвинул время годом назад. Из ливневой ночи Судских попал в пекло июньского дня девяносто восьмого года. Он определил год по неприметным чуждому глазу деталям. Девяносто девятый стал годом пробуждения, прокручивания механизмов и подкручивания гаек. Не надеясь на помощь заграницы, честно сказал президент россиянам: хватит бить баклуши, что есть, с тем и жить будем, а ходить по струнке я вас обучу, не хотите — заставлю. Заставил, поскольку никто не хотел, даже самые нищие. Попрошаек разогнан, предварительно отняв выручку. И как-то сразу улицы посвежели, помолодели хмурые лица. Теперь же Судских увидел напротив ворота воинской части, двоих солдат руки в карманы и понял: прошлый год, военные в стадии ступора. Уже голодные, но еще не волки.
Рядовые стояли с унылыми лицами и так же уныло соображали: выпросить у этого штатского закурить или не даст?
— Чего ищем, дядя? — спросил один, примериваясь к основному вопросу о куреве.
Судских отмахнулся без слов и медленно пошел вдоль кирпичного забора части.
— Закурить-то дай, — окликнул другой с уходящей надеждой.
— Не курю, извините, — бросил за плечо Судских, но остановился, делая вид, что заинтересован объявлением на столбе, хотя на самом деле намеревался послушать болтовню солдат и определиться.
«Продается ротвейлер-сука в хорошие руки. Недорого. Самим есть нечего. Хорошая сука, не пожалеете».
— Вежливый, сука, — сказал один рядовой другому, критически оценив наряд Судских. — Приблатненный. Такие не дают. Если только разговор затеется.
— Не затеется, не видишь, что ли, из боевиков дядя. Наверное, к баркашам приехал.
— Л давай до баркашей дойдем? Может, у них разживемся?
Нашел, бля! Ты чс, в натуре? Не курят они. Правильные...
— А меня зовут к баркашам. Я, бля, накачанный, травку не палю. Дембель - и к ним.
— И меня зовут, в натуре. Только я подумаю. Они Ельцина скинуть хотят. Заваруха, бля, на фига мне оно?
«Ельцин? — удивился, услышав, Судских.
– Не может быть! Ельцин стал президентом? Господи, да какой безглазый его выбрал! И не знаю даже, кто еще так русских ненавидит...»
«...Чтобы мой избранник ангелом показался по сравнению с теми, кого вы сами себе на голову усаживаете», — вспомнил он.
Вспомнил и другое. Он в третий класс ходил, мать на стройке работала. Возвращалась домой и тихо плакала. «Мам, кто тебя обидел?» — «Никто, сыпок, жизнь обидела. Прораб у нас, Ельцин, бабник и выпивоха. Наряды режет и в бытовку тащит». — «Зачем тащит?» - «Ой, не спрашивай, мал еще, и не знать бы тебе про ото...» Запомнилась фамилия. Образ вылепился: поганый кривоногий мужик с лапищами ниже колен. Повзрослел, образ стерся, но помнил: прораб Ельцин обижач мать.
Когда Воливач пригласил работать в органы и создач УСИ, фамилия обидчика всплыла: первый секретарь МГК. Сверился с архивами — да, бывший прораб-строитель, мать под его начачом работала. Ну, в руководящие партийные звенья попадали самые сволочные и бессовестные, это неудивительно, только на волне горбачевских реформ попер Ельцин в лидеры. Толпе нравился — не кривоногий, не ущербный. Говорун и партийный отщепенец. Воливач забил тревогу, и не антипатии Судских помогли: в картотеке Воливача хранились штучки похлеше антипатий, грех мерзавцу давать дорогу к власти. Операцию по усчране- пию проводил лично Судских: экс-прораба, пьянющего в стельку, отловили в Москве-реке и сдачи милиции. Пятнадцать суток и огласка в прессе. Выходит, выплыл,
«Лихую кару придумал для меня Всевышний, — осознай Судских. — И что там для меня — всей стране кара. Злее не придумаешь».
Круче материнских слез запомнились ненавидящие глаза, когда Судских передавал обидчика в руки милиции. «Сука русская, — прошипел он ему. — Всех сгною!»
Виртуальный поток вынес Ельцина. Тот же поток нес Судских в руки экс-прораба. Теперь замордует...
«Где же встречающий?» — забеспокоился Судских. Дошел до конца забора и перебрался через дорогу, в аллею, обсаженную тополями. Там и кое-какая прохлада держалась, и не было любопытных глаз. Одежда Судских к пеклу не подходила.
Сидящего на скамейке человека он узнал сразу и очень удивился: долговязый Георгий Момот собственной персоной! В пятнистой форме и армейских ботинках. Ну и дела...
«Уж не меня ли ждет?
– недоумевал Судских, подходя ближе. — Не хотелось бы, но чем черт не шутит, когда Вог спит...»
— Здравствуйте, Георгий Георгиевич, какими судьбами?
– приветствован Судских первым.
— Л-а... Старый знакомый, — не особо обрадовался встрече Момот. — Я-то ладно, а вас как сюда занесло?
— Долгий разговор, — выгадывал время Судских, чтобы словоохотливый Момот разговорился сам.
— Ясно, — понимающе ухмыльнулся Момот. — Я еще в прошлую нашу встречу догадался, откуда вы. Чекист!
— В какую прошлую? — сделал раздумчивое лицо Судских.
— А когда мой роман вышел! Зашевелились органы, бомбу распознали сразу. Это я, — заносчиво подбоченился Момот, — коммунячьи устои помог развалить. Мой роман помог Ельцину президентом стать! Это я из него национального героя сделал.