Шрифт:
Однажды вечером пришедший к ним ужинать Жан Лефевр сказал ей:
— Ты должна чаще выходить. Почему бы тебе не поехать со мной в Бордо? Мы могли бы сходить в театр, в кино…
— Мне не хочется.
— Что с тобой происходит? Я не узнаю тебя. Я понимаю, что смерть Лауры и мадемуазель де Монплейне потрясла тебя, но ты должна этому противостоять. Жизнь продолжается.
— Разве для твоей матери жизнь продолжается?.. Оставь меня в покое. Мне хорошо и так.
— Нет, тебе не хорошо, достаточно взглянуть на тебя. Ты утратила не только свою способность радоваться жизни, но и всякую жизненную энергию. Ты убиваешься на работе, как вьючное животное, ты ничего теперь не читаешь, ты даже перестала кокетничать, ты больше не та Леа, которую мы любили… О, прости!.. Я не хотел сделать тебе больно.
Жан отдал бы все на свете, чтобы Леа перестала плакать, она плакала беззвучно, открывая рот, будто ей не хватало воздуха.
— Это все неправда, мы тебя любим, я люблю тебя. Из-за этого я так неловок. Леа, прошу тебя, не плачь…
Он смущенно привлек ее к себе; слезы на ее щеке, запах ее волос взволновали его. Он вновь вспомнил, как держал ее обнаженную в своих объятиях на ферме в Моризесе, вспомнил, как она дарила им свое тело, и он и его брат наслаждались им всю ночь. Он попытался избавиться от этих образов… тщетно, они навсегда остались в его душе. Он целовал ее волосы, глаза, шею, рот… Его руки ласкали ее спину, бедра, он приподнял ее юбку… Леа уже не плакала, отдаваясь во власть его ласки. Это происходило в кабинете ее отца. Она отстранилась и пошла запереть дверь. Затем лихорадочно расстегнула блузку, сбросила юбку и трусики и предстала перед ним тоненькая и загорелая. Со стоном Жан поднял ее и отнес на диван. Как и в ту памятную ночь, она помогла ему раздеться, он неловко покорился…
— Ты не сердишься на меня?
— Нет, — отозвалась она, закурив, — все было очень хорошо.
— Я счастлив, если бы ты только знала, как я счастлив!
— Что ж, тем лучше.
— Когда мы поженимся?
Он снова за свое, а она об этом даже не подумала. Для него то, что сейчас произошло, было равнозначно ее согласию выйти за него замуж. Как объяснить ему, что он здесь ни при чем, и что одно только бесконечное одиночество толкнуло ее в его объятия? Сказать ему это — значит ранить его на всю жизнь. Как выйти из этого двусмысленного положения?
— Я тебе уже говорила, что не хочу выходить замуж.
— Но ведь все женщины хотят выйти замуж!
— Возможно, но только не я.
— Как же так, после того, что произошло между нами…
— Ну и что же? Произошло нечто совершенно естественное между мужчиной и женщиной. Не стоит раздувать из этого целую историю!
Опустив голову, Жан покраснел.
— Ну, перестань, посмотри мне в глаза. Любая женщина будет счастлива выйти за тебя замуж. Очень скоро ты встретишь милую девушку…
— Замолчи, наконец! Я люблю только тебя и никого другого. Я люблю тебя с детства, с самого детства я хочу на тебе жениться…
— Это детские мечты. Когда Раулю было десять лет, он тоже хотел на мне жениться…
— Я тебе уже говорил, если бы ты выбрала Рауля, я бы смирился с этим, я был бы очень несчастлив, но я бы смирился. С ним ты была бы счастлива.
— Наверное. Но его я тоже не любила… Ну вот, все сказано: я тебя не люблю. Нет, я люблю тебя… я люблю тебя, как брата… очень сильно, но не так, чтобы выйти за тебя замуж.
— Ты все еще любишь этого Тавернье?
— Этого Тавернье, как ты говоришь, да, я люблю его…
— Ты продолжаешь любить его, несмотря на его женитьбу?
— Это касается только меня. Если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, не говори со мной о нем… Оставь меня, уже поздно, я хочу спать.
С опустошенной душой Жан Лефевр ушел.
Жизнь продолжалась, только была еще более грустной и монотонной, чем раньше. Однажды, когда Леа стало особенно трудно, она послала телеграмму Виктории Окампо. Та ответила просто и лаконично: «Приезжайте». Леа обратилась в туристическое агентство в Бордо и заказала билет на теплоход, отправляющийся в Аргентину. Возникли сложности: на французских судах мест не было, оставались иностранные рейсы. Ей нашли каюту в первом классе на теплоходе «Мыс Доброй Надежды», отправляющемся из Генуи 11 ноября. Она только-только успевала выполнить необходимые формальности. Теперь предстояло сообщить Шарлю и Франсуазе о том, что она уезжала.
— Если ты считаешь, что это лучшее из того, что ты можешь предпринять… — просто сказала Франсуаза.
С Шарлем все оказалось сложнее. Мальчик плакал и был ужасно огорчен. Лишь обещание Леа привезти ему костюм гаучо [13] и вернуться как можно скорее немного успокоило его.
Накануне отъезда в Париж она отправилась на могилу своих родителей и Лауры, затем — на могилу Альбертины. Она расставалась сейчас не только со своим детством, но и со своей юностью. В двадцать четыре года Леа чувствовала себя старой, ей казалось, что она ни во что больше не верит. Подавленная одиночеством, она уронила руки на могильный камень. В течение нескольких мгновений за ней наблюдал отец Анри.
13
Гаучо — пастух в Южной Америке.
— Я пришел попрощаться с вами, ваша сестра сказала мне, что вы здесь.
— Спасибо, отец мой. Я оставляю здесь все, что люблю.
— Нет, они навсегда останутся у вас в сердце, как и Вечная Любовь. Там, куда вы поедете, не забывайте о простых вещах, будьте открыты другим людям, откажитесь от эгоизма; лишь любя, вы будете любимы. Не устрашайтесь жить с открытыми глазами, не скрывая от себя ничего: ни ужасов зла, ни восхищения прекрасным, не опасайтесь, что все ваши деяния и вся ваша жизнь ни к кому и ни к чему не обращены. Величайшая нелепость для человеческого существа состоит в том, чтобы жить, утратив смысл жизни.